Анлайн-дадатак да газеты
"Народная Воля"

(Продолжение. Начало в №№ 29, 30, 31.)
6:00 11 мая 2017
21
Памер шрыфта

Суд

Суд был 4 ноября 1970 года, заочный. Когда мне в сентябре 1971 года зачитали акт экспертизы, я обратил внимание на примечательные суждения этих «экспертов». Дословно уже не могу процитировать, но смысл передам. При аресте у меня изъяли на обыске (без моего присутствия): две работы по немецкому языку за первый курс (я поступал в институт на заочное отделение, но учиться не стал). Потом ряд книг на немецком языке, штуки три спортивных грамот, конспект некоторых работ по марксизму-ленинизму. КГБ изъял формуляр местной библиотеки, где в последнее время я часто брал литературу. В основном по марксизму: «Анти-Дюринг», работы Энгельса, Либкнехта и другие. Видимо, их озадачил такой подбор книг. Эксперты оценили это оригинально: стремление учить иностранный язык, интерес к философии, занятия спортом – как результат болезненных изменений личности.

Забавно, да? К языкам способностей у меня нет. Что касается «философии». Какой элементарно грамотный человек ей не интересуется? Хотя бы на самом дилетантском уровне. Спортом никогда всерьез не занимался. По сути, был физкультурником. Поддерживал нормальную физическую форму, как и многие люди. Но в отношении меня это оценили как «болезненные изменения личности». И, естественно, все это послужило аргументом моей «невменяемости».

 

Карательная психиатрия

Сычевская спецпсихушка считалась одной из самых жестоких в Советском Союзе. Вот туда меня и отправили. Пробыл я в ней около трех лет, с конца 1971-го до начала августа 1974 года. Из спецбольниц не освобождают: переводят сначала на общий режим в областную психушку. А там уж кому как повезет. Кого – на свободу к родственникам, а кого и пожизненно в психинтернат.

Из Сычевки перевели во Владимирскую областную – там я около двух лет пробыл. В общем, как подсчитал, со всеми экспертизами, включая заключение в Печерской психушке в Могилеве (два раза туда помещали), пробыл я в качестве «психа» ровно пять лет.

Слово «карательная» в данном контексте означает, что тюремно-лагерное заключение вопреки воле обвиняемого заменяли психушкой с целью дискредитации личности и лишения всех формальных прав. То есть это тоже заключение, но по каким-то причинам невыгодно человека судить, чтобы не распространять о нем лишней информации. Кроме того, это дискредитация личности и возможность в будущем держать на крючке. Если чем-то не угодил, лишать свободы без судебной процедуры и без определенного срока заключения. Абсолютный произвол. В этом плане психиатрия – уже не область медицины, а просто элемент карательной системы. Потому и получила неформальное определение – «карательная психиатрия».

Тут уже свои правила действуют. Ты попадаешь в психушку – считаешься больным и находишься в полной власти психврача и его заказчиков. Если захотят человека искалечить или убить, ничто не помешает. Если иные цели, то, как выражался начальник Сычевской психушки психврач майор Лямиц Леонид Иванович, «здесь стены лечат».

Как выжить в этой системе? От многих факторов зависит. Там нет четких законов. Как поведет себя сам заключенный-пациент. Зависит и от личности врача, от его внутренней нравственной установки. Он может возненавидеть человека и довести его до смерти или, как говорят, в овощ превратить, то есть искалечить. Ему ничего за это не будет, он ни за что не ответит. Пациент здесь абсолютно в его власти. Здесь как в лотерее.

Никакой закон на тебя уже не распространяется, все твои жалобы, петиции – это бред больного. Ощущение полной незащищенности сильно давит на психику заключенного.

Если приходит какая-то комиссия, то никто даже не считает нужным разговаривать с тобой. В своем очерке «Какие тайны хранит институт Сербского» привожу примеры, как мне все эти проблемы приходилось решать. Проявлять хитрость и мудрость. Кто-то может сказать, что это случайность, что это повезло. Не отрицаю, что и это было. Но многое от меня самого зависело. В качестве примера иногда «хвастаюсь»: мол, смотрите, голова у меня лысая – вся на виду. И ни одного шрама нет, несмотря на шестнадцать с половиной лет заключения. Пять лет по сумасшедшим домам, семь – лагерей, крытая тюрьма, два десятка пересылок. Если я вышел, скажем так, практически здоровым и живым, дожив до семидесяти шести лет, значит, наверное, что-то во мне есть как в личности. В смысле: Бог умом не обидел. Или, как уголовники говорят, у человека есть масло в голове.

В Сычевской психушке мне еще повезло в каком плане: был зав. отделением сравнительно молодой врач, Валерий Андреевич Сазанков, кандидат в мастера спорта по боксу, здоровый детина, повыше меня ростом. Беседовал всегда наедине – никаких санитаров, никакой страховки – ничего не боялся. Он когда-то во флоте работал, молодой, то есть он еще не был слишком испорчен преступной системой. Это была одна сторона дела. Вторая – я сумел на него произвести благоприятное впечатление на первой же беседе. Не поступаясь принципами, постарался сыграть роль такого наивного деревенского мужичка: «А я разве знал?! Да, если б знал, да черт с ними – субботники, воскресники!» Врач ведь сразу в настоящее мое дело не вникал. То есть я так изобразил из себя жертву обстоятельств, что, выслушав меня, он задумчиво произнес: «Да, Михаил, так, как ты влип, никто из нас не застрахован». Высказано было с явным сочувствием. Это определило и дальнейшие наши отношения. К тому же мое поведение и мои «преступления» никак нельзя было приравнивать к насильникам, убийцам, маньякам разным. А большинство именно таких пациентов содержится в психтюрьмах.

 

Житейская хитрость

Потом ещё, скажем так, житейская хитрость. По прибытии сразу стал проситься на работу. Вообще-то психушка – это коммерческое предприятие, там много разных работ. За мизерную оплату люди там что-нибудь производят. Но это всё под видом трудотерапии – такой термин. А на самом деле коммерческое нормальное предприятие. Формально норм выработки нет. Всё чуть хитрее устроено. Скажем, хочет человек больше заработать, постарается больше сшить костюмов, пиджаков или другой продукции. Но если в другой раз он выработает меньше, то на него нажим: «Почему меньше, чем в прошлый раз?» То есть человек как бы сам себе норму установил. И если будет хуже работать – угроза: «У вас, что состояние изменилось? Так мы подлечим».

И уже начинается шантаж. Я сразу всё это оценил и работал очень скромно. Чтобы только на продукты заработать и время для отдыха иметь. А на упрёки в медленной работе с виноватым видом отвечал; мол, извините – стараюсь, но у меня слабая подвижность. И от меня отстали.

Вторая удача: при первой же возможности постарался получить самую хорошую, высокооплачиваемую работу. А такая работа была – наладчик швейных машин. Там было швейное производство большое. Платили хорошо – до 50 рублей в месяц. Тогда заработок на свободе был, по-моему, рублей 150. А пятьдесят рублей на ларёк – это очень даже отлично. Такой был оклад. На свободе швейные машинки я видел только издали и в футляре. По штату наладчиков было двое. И они как раз собирались выписываться.

Я говорю: «Ребята, а как бы мне на ваше место?» – «Да ладно, – говорят – Михаил, устроим».

И они начальнику производства, там директриса была: «Пришёл новый инженер-механик, специалист. Может на нашем месте работать».

И она тут же к зав. отделением: вынь да подай мне Кукобакау.

Зав. отделением спрашивает: «А ты что, Михаил, разбираешься в машинках? По твоему делу ты, вроде, не инженер-механик». Я говорю уклончиво: «Вообще-то я механизатор. И потом, знаете ли, жизнь – длинная штука, всяко приходилось», – так это дипломатически.

И он меня отправил к ней. Короткая беседа – и у меня как бы стажировка: «Принимай дела».

И я, как нитка за иголкой, за этими ребятами: где, чего, а как иголку вставлять или нитку в иголку – стал тут же хватать верхушки. И всё, освоился. Они ушли. Не на свободу, конечно. Обычно отправляют со спеца на общее, в областную.

Стал я работать. Мой напарник оказался молодым, бойким парнем. На этой работе мой статус очень сильно вырос. Потому как иногда что-то в отделении надо сделать, отремонтировать. А в нашем с напарником распоряжении были токарный, сверлильный, наждачный станки. Куча всякого режуще-пилящего инструмента. Потом, мы обслуживали всю электрику промзоны больницы. По сути, вдвоём. Официально был электромонтер – заключённый из соседнего лагеря. Но он физически не мог один справиться. Мы имели доступ к промышленному напряжению на 380 вольт. Вот, считайте, какие здесь психбольные и невменяемые. Такова советская система: официально нельзя, а неформально можно что угодно.

С другой стороны. это свидетельство, что в глазах врача, иного персонала ни о какой болезни речи не было. И, соответственно, ко мне было уважительное отношение.

За всё время был случай, когда за драку мне назначили лечение в наказание. Но я успешно избежал этого дела. Лишь один укол аминазина получил вот за эту драку.

«Укол правды»

Потом, конечно, меня оттуда выгнали. А почему? Я мог свободно ходить по всей промзоне, что другим было запрещено. Однажды при обыске нашли материал, который был оценён как попавший ко мне со свободы. Это некоторые сведения из передач радио «Свобода» и других зарубежных радиостанций. Пришёл новый человек и поделился со мной информацией.

И тут на меня насели.

Отвели к начальнику психушки, майору Лямицу. У него ещё два опера сидят – больничный и лагерный: «Где, чего, как?»

Отвечаю им: «Не знаю. Нашёл бумажку, мне интересно было, переписал для себя. Хотел отдать врачу, но как-то не успел». – «Да что ты будешь нам сказки рассказывать!» – стали угрожать мне. Про себя подумал: что делать, если начнут избивать? Решил пассивно защищаться (Лямиц иногда лично избивал пациентов или санитарам приказывал). Но не стали бить. Просто пригрозили: «Не сознаешься – будем тебя лечить. Так будем лечить, что лет через десять тебе уже никакая свобода не понадобится». Всякие угрозы. Потом отвели в отделение и огромным шприцом сделали укол. На жаргоне «растормозкой» называется. Или «уколом правды» кто-то называет. Я думаю, здесь больше мифов. Врач говорит: «Ну, давно не выпивал? Мы тебе сейчас немножко хмельку добавим».

Об этих методах я раньше слышал. И приготовил себе типа мантры, в пару слов. Чтобы бесконечно повторять на любые вопросы. Главное при этом – сконцентрироваться на своём. Смысл состоит в том, что тебя пытаются вовлекать в беседу, сначала на лёгкие, как бы посторонние темы. И постепенно человек теряет контроль. У него ослаблены защитные функции из-за укола. И он начинает выкладывать требуемое. Я абсолютно ни на что не реагировал, только бубнил себе под нос «мантру», и всё. Они бились-бились, бесполезно. Завели меня под руки в палату, и я моментально уснул.

Врач

Через какое-то время меня будят – и опять к врачу. Иду, пошатываясь: действительно. как после пьянки, но голова абсолютно светлая, всё под контролем.

Врач мне говорит: «Я уж не знаю, что у тебя за проблемы со спецслужбами с этими, но лучше бы ты ко мне пришёл и всё нормально рассказал. Проще было бы решить проблему. А так ты только себе навредишь и никогда отсюда не выберешься».

У нас ведь какие отношения сложились. Это при первой беседе я как бы сыграл в наивность. Потом, когда он поближе познакомился с разными материалами, стал меня расспрашивать подробнее. По-своему оценив его как более или менее порядочного человека, был уже достаточно откровенен.

Дежурства там скучные. Поговорить без оглядки не с кем, а со мной можно не бояться. К примеру, спрашивает: «А как ты оцениваешь нынешние отношения с Китаем?» Я спокойно размышляю, отвечаю так, как сам понимаю. То есть с позиции власти можно бы оценивать беседы как чистую антисоветчину.

Он сам – человек здравый. У нас же много было людей сомневающихся, но как бы только в кухонной обстановке, между собой, с женой, с близкими друзьями. Вот он был такого типа. Он видел, что я человек твёрдых убеждений, не склонен к предательству, к сговору. С коллегами-врачами откровенно не поговоришь. Все друг друга опасаются. Ведь врачи в спецпсихушках – аттестованные офицеры МВД. Что же касается пациентов, то контингент случайный, разношёрстный. Об опасных уголовниках и речи нет – родную мать сдадут. По политическим обвинениям людей в психбольницах не много. Вместе старались не держать: одного – в одно отделение, другого – в другое. Потом, порядок близок к тюремному: из палаты в палату – запрет. Общение сведено до минимума. В нашем отделении было всего три «политика» – все по разным камерам-палатам. Поэтому отвести душу, с кем-то поговорить действительно откровенно, не боясь последствий, проблема. Думаю, вот на этом фоне у врача и сложились со мной вполне доверительные отношения. Он за меня переживал. И когда очередная комиссия из Сербского отказалась меня выписать, я к нему с упрёком: «Вадим Андреевич, да что ж это такое? Вы убийцу выписали! Он полтора года всего отсидел. А меня почему держите?» – “Кукобака, лучше бы ты убил кого-нибудь, мне бы легче было тебя отсюда вытолкнуть», – раздражённо ответил врач.

Вот такая была ситуация. Со стороны я выглядел оптимистичным, не унывающим. Так себя настраивал. Но внутренне – постоянная напряжённость, ожидание и готовность ко всяким неприятностям. И закрывали меня на время, в смысле – отстраняли от работы, по их оперативным мотивам. Но в целом чувствовал себя уверенно. Был осмотрителен, но никого не боялся. Санитары-уголовники меня сами побаивались, потому что в некотором смысле я врача как бы под контроль взял: если мне казалось, что он злоупотребляет в отношении некоторых пациентов, то пытался воздействовать на него.

К примеру: «Вадим Андреевич, всё таки желательно по совести поступать. Да, понятно, должность обязывает. Но при вашей работе самоконтроль необходим. Нельзя позволять эмоциям возобладать над человечностью. И потом, вопросы нравственности – не пустые слова. Пройдёт время, когда-то всё узнается. Вам что, хочется, чтобы о вас говорили дурное где-то кто-то?»

А у него в мозгах вполне мысль: «Ага, вот этот как раз и может сказать дурное или хорошее. Молчать точно не станет».

Может, излишне я фантазировал, но на мои замечания врач нередко реагировал. Если я говорил: «Вот такого-то пациента ни за что избили, просто ради развлечения», то врач мог убрать из отделения этого насильника. А работа санитаром была для уголовников привилегией.

Уголовники-санитары

Во-первых, они грабили больных: передачи, посылки, продукты. За счёт больных жили не по стандартам зоны. В зоне ограничения, а тут пациентам можно было выписывать различный ассортимент продовольственных товаров, сигареты, больше, чем в лагере. Этим санитары и пользовались. Запугивали, избивали с целью заставить «добровольно» отдавать продукты. Это называлось «платой за страх».

Меня самого это никоим образом не коснулось. С первых дней я повёл себя так, что заставил уважать. А с другой стороны, был физически крепок. Хотя, в отличие от лагеря, в психушке физическая подготовка играет малую роль. Мозги – важнее.

Как происходило моё вживание в новую «среду обитания». После первичной проверки поселили в большую палату со здравыми в основном пациентами, занятыми в производстве. У нас нередко собирались санитары поболтать, потравить анекдоты, обменяться новостями.

Как-то я рассказал уголовникам о забавном инциденте, когда один рядовой посрамил фельдфебеля в Австро-Венгерской армии. Этот фельдфебель был любителем изощрённых наказаний для провинившихся солдат. Старался давать задания невыполнимые (по его мнению). Как-то он приказал одному солдату присесть 500 раз и уже приготовился злорадствовать при виде мучений наказанного. Но тот легко выполнил приказ, так как был альпинистом.

И тут один из блатных возмутился: «Да что ты гонишь? Кто это может пятьсот раз присесть? Если сам дурак, то нас не равняй по себе!»

На оскорбление я отреагировал сдержанно: «Не вижу здесь чего-то особенного. Сам я не спортсмен, но если надо, то и тысячу раз смог бы присесть». – «Да я с тобой на что угодно могу поспорить, что не сможешь. Болтовня всё это», – не успокаивался санитар. – «Ладно, – говорю – я не привык спорить на интерес, но доказать готов. Только небольшое условие. Я из тюрьмы недавно, заметно ослаблен. Значит, мне неделю на подготовку. А когда справлюсь с задачей, то дать мне поесть столько, чтобы я не чувствовал себя голодным». Санитары охотно согласились.

Прошла неделя, блатной назначил двух своих доверенных счётчиков в разных углах палаты. Это происходило 1 января 1972 года. И я стал приседать по всем правилам. За час с небольшим присел свыше 1600 раз. Санитары были в растерянности. Им казалось это невозможным. Ведь большинство этих ребят-уголовников деревенские, с низким интеллектом и образованием.

После приседаний повели в столовую завтракать последним. Предложили несколько порций, с которыми я быстро управился и попросил ещё. Пришлось им сходить за пищей в соседнее отделение. Я съел штук 10 стандартных порций, удивив их не меньше, чем своей выносливостью. Мой статус резко возрос: с таким, мол, и связываться небезопасно, в чисто физическом плане. Я это описывал в своём очерке, «Какие тайны хранит институт Сербского». Так что я как бы со всех сторон обезопасил себя, по возможности.

Со стороны КГБ отношение ко мне также стало несколько двойственным, неуверенным. Первоначальный их план – похоронить меня безгласно в стенах психушки – не сработал. Они ведь знали: Кукобака бывший детдомовец, родственников нет. Плюс ко всему одиночка, никаких связей, влиятельных знакомых тоже нет. Значит, абсолютно беззащитен, в полной их власти.

Это косвенно подтвердил и куратор КГБ по Смоленской области майор Шевченко в беседе с диссидентом Юрием Беловым, если верить последнему. С Беловым я несколько раз беседовал. Познакомился с ним, когда работал наладчиком, имел право свободного передвижения по всей промзоне. Белов рассказал, что, когда речь зашла обо мне, Шевченко высказался с некоторым удивлением: «Понимаете, Кукобака очень редкий в нашей практике случай. Бывший детдомовец, комсомолец, не читавший запрещённой литературы и не имевший никаких контактов с враждебными элементами, самостоятельно пришёл к антисоветским убеждениям».

Но мне удалось пробить стену изоляции и тем нарушить их планы. В соседнем лагере, который обслуживал психушку, сидел христианский писатель Краснов-Левитин, известный диссидент. У него заканчивался срок по 190-1. То есть за антисоветчину. Впоследствии он эмигрировал в Швейцарию (к сожалению, умер). И мне через уголовников удалось с ним связаться; передать письмо. В принципе, это не сложно, хотя и опасно. С уголовниками-санитарами отношения у меня были чисто по-лагерному: услуга за услугу. Попрошу принести авторучку или ещё что-то, передать письмо. А взамен: что ты хочешь – сигареты, продукты? Договорились!

Так что обо мне начала потихоньку выплывать информация. И естественно, моё дело привлекло внимание общественности.

(Продолжение следует.)

Каб мець магчымасць прачытаць цікавыя і актуальныя артыкулы, купляйце PDF-версію газеты!
Хуткая аплата праз смс-сервіс

Чытайце таксама

Макей: Базавае пагадненне аб партнёрстве ў Беларусі з ЕС будзе рана ці позна

Базавае пагадненне аб партнёрстве паміж Беларуссю і Еўрасаюзам будзе рана ці позна, заявіў міністр замежных спраў Беларусі Уладзімір Макей 24 лістапада журналістам у Бруселі перад пачаткам саміту Усхо

«Это маленький прорыв». В состав Брестской областной избирательной комиссии вошел представитель оппозиции

В облизбирком по выборам депутатов в местные Советы депутатов 28 созыва избрана Мария Волкова, член Белорусской партии левых «Справедиливый мир».

У Мінску прэзентавалі “Тэорыі літаратуры” у беларускім перакладзе

23 лістапада ў Мінску адбылася прэзентацыя беларускага перакладу кнігі польскіх літаратуразнаўцаў Анны Бужыньскай і Міхала Паўла Маркоўскага “Тэорыі літаратуры ХХ ст.”.