Анлайн-дадатак да газеты
"Народная Воля"

7:00 25 мая 2017
8
Памер шрыфта

(Продолжение. Начало в №№29–34, 36.)

Доктор Мыльников

На следующий день начальник цеха говорит: «Михаил, тебя в отдел кадров вызывают». Прихожу, а там милиция. Сажают в «скорую» – и в психдиспансер. Оттуда через час увозят в Могилевскую областную психушку. Пока находился в психдиспансере в ожидании оформления в Могилев, успеваю кому-то передать записочку с адресом. Попросил отправить. С первых же дней пребывания в Могилеве пытался дать о себе информацию. А в Москве уже активно стали заниматься психрепрессиями. Обсуждалась идея создания комиссии по расследованию злоупотреблений в психиатрии. В конечном счете удалось связаться со своим другом Виктором Некипеловым, и в Москве занялись моим делом. Забегая вперед, отмечу: всех членов комиссии, кто не успел выехать за кордон, пересажали. Организация была объявлена антисоветской.

В Могилеве я попал в отделение, где заведующим был доктор Мыльников. Ему на вид было лет 45–50. Должен сразу сказать, что по советским временам это был один из самых гуманных, нормальных врачей, которые именно заслуживают звания врача. Более гуманного отношения к пациентам я не встречал. Некоторых пациентов отпускал из психушки домой на праздники. Разрешал выводить ответственных, сознательных пациентов в ближайший кинотеатр. Вызвал меня на первую беседу. В общей сложности мы проговорили с ним с перерывом около пяти часов. В конце он подытожил: «Вот, Кукобака, понимаете, какая вещь. Когда прочитал ваше заявление, у меня появилось сомнение в вашей психической полноценности. Но, побеседовав с вами столь длительное время, не нахожу у вас каких-либо отклонений. Однако вы же понимаете: у меня нет возможности с каждым пациентом по пять часов беседовать».

Я говорю: «Ну да, согласен. Но давайте вернемся к моему заявлению. Вы говорите, что обнаружили какие-то несоответствия? Во-первых, какие могут быть несоответствия: заявление писалось в спешке, актуально, а я – не профессиональный журналист. Во-вторых, почему вы не учитываете уровень моего образования? У меня стационарно всего пять классов. Да и по грамматике выше тройки не было. Вот если бы подобный текст «с несоответствиями» был составлен каким-нибудь бывшим профессором-филологом, тогда вы имели бы основания усомниться в его психике. Разве не так?»

Он помялся и ничего вразумительного не мог ответить. Но по существу я прав? У каждого есть свой стандарт соответствия. Некоторые два слова не могут связать, а пишут неплохо. Другие пишут плохо, зато рассказчики – заслушаешься. У каждого свои способности или склонности к чему-то. На этом первая ознакомительная беседа закончилась.

Доктор Мыльников был завотделением, а на следующий день меня вызвали уже к «лечащему» врачу (Сивцов, если не ошибся). Наверное, им дали сопроводиловку в отношении меня. Типа что за человек Кукобака и как с ним поступать. Беседа началась с заявления врача: «Вы поступили, значит, мы должны вам назначить лечение». Я в ответ: «Что значит «мне назначить лечение»? Я не нуждаюсь в этом. Любое назначение так называемых лекарств буду рассматривать как посягательство на мое здоровье. За что меня сюда посадили? Вы знаете? Что я такого сделал? Я что, на паровоз с топором бросался, что ли?» И все, на этом дело закончилось. Мне ничего не назначают.

Тут, смотрю, старшая медсестра суетится, собирает группу пациентов. Выясняю, оказывается, в кино хотят повести.

Я к ней: меня тоже запишите!

А старшая сестра такая вредная была: «Вас не можем, вы только поступили, и мы о вас ничего не знаем». – «А что обо мне знать надо? Вот я, перед вами. Вот и запишите, я тоже хочу в кино сходить».

Ну, с точки зрения шизофренической подозрительности персонала: да, человек только поступил. Мало ли что у него на уме. Но я не успокоился. Вообще-то провоцировать, испытывать законы на их состоятельность – мой метод что на свободе, что в заключении. Отвлекаясь чуть, вспомню. В одном своем очерке описывал, как я в лагере в 1985 году требовал, чтобы 300 рублей моих денег перевели в фонд Радио «Свобода». Потом требовал Библию и еще чтобы попа из церкви ко мне пригласили. Хотя я атеист. В общем, шесть месяцев ПКТ (лагерная тюрьма) я себе тогда заработал. Итак, продолжим.

Захожу в кабинет к Мыльникову: «Доктор, а почему меня в кино не пускают? Там группу собирают, а мне отказали. Почему такая дискриминация в отношении меня? С какой стати?»

Он посмотрел, подумал: «Ладно, скажите, что я разрешил».

Подхожу к старшей медсестре: «Доктор разрешил мне». – «Да мало ли что разрешил! Я отвечаю за людей».

Ладно, я опять к завотделением: «Слушайте, доктор, у вас что за порядок здесь? Ваша подчиненная заявляет: «мало ли что врач разрешил, я отвечаю». Если вы видите, что я – человек здравый, значит, вы и решаете. А почему за вас кто-то что-то должен решать?»

Он уже несколько раздраженно: «Скажите, чтобы записала вас. Все, я приказал. А если сомневается, пусть подойдет ко мне».

Короче, в кино пошел. Зато нажил недоброжелателя в лице этой медсестры.

А в Москве уже закрутилось дело. Есть такая организация – Всемирная ассоциация психиатров. И, по-моему, именно в то время в Лондоне должен был состояться конгресс. По просьбе Некипелова и генерала Григоренко ко мне направили молодого, бойкого парня, работавшего на «скорой» фельдшером, Александра Подрабинека. Пришел ко мне на свидание, выяснил, что к чему. Потом фактически с ультиматумом к начальнику психушки: «У вас содержится Кукобака. Это нарушение, вы должны немедленно его освободить. Если не освободите, мы сообщим во Всемирную ассоциацию в Лондон». И тут они занервничали. Проконсультировались с КГБ, в этом нет сомнений. И в течение трех дней освободили. В общем, пробыл я тогда месяц в Могилеве и вернулся в Бобруйск. А Александр Подрабинек улетел в Москву. На следующий год он с рядом активистов создали комиссию по расследованию злоупотреблений в психиатрии. В последние годы я опубликовал три нелицеприятные для него статьи. О его попытках на пару с г-ном Буковским привлечь к суду Михаила Горбачева и о других вещах. Если кто прочтет, то поймет, что со временем люди иногда меняются далеко не в лучшую сторону.

Сержант милиции Пенязь

Что любопытно, однажды моим соседом по комнате в общежитии оказался милиционер – сержант милиции по фамилии Пенязь. Мы с ним достаточно быстро нашли общий язык. Там какой-то скандал был в общежитии. Хулиганы завозились в коридоре, и он решил их утихомирить. Я говорю ему: «Ты не стесняйся, скажи мне. Я противник всякого хулиганства и всегда помогу тебе, если надо будет». То есть сразу установились нормальные отношения. Потом я ему рассказал, что сидел, был в заключении. Но, может быть, он и сам знал. Не зря же меня с милиционером в одну комнату поселили. У себя на стене я повесил Декларацию прав человека, объяснил, что это за документ. Показал ему журнал «Курьер» ЮНЕСКО. Мол, это не какая-нибудь враждебная литература, этот журнал. А ему над кроватью, повесил разворот из журнала «Новое время» – флаги всех стран мира.

«Вот, – говорю, – будешь знать, в какой стране какие флаги». Дошло до того, что: «Слушай – говорю, – у вас же есть, наверное, пишмашинка в отделении. У меня, как видишь, нет. Вот хорошую статью нашел, напечатаешь несколько экземпляров?» Естественно, имя автора ему не сообщил. Это была статья Солженицына «Жить не по лжи». И в свободное время или в ночное дежурство он для меня печатал разные самиздатовские материалы, даже не подозревая об этом. После моего ареста КГБ с ног сбилось, проверяло по городу машинки: «Где Кукобака мог копировать?» Им в голову не приходило, что печатали на машинке в отделении милиции. Ведь тогда пишмашинки регистрировались, чтобы можно было отпечатки сравнивать. Такая забавная ситуация возникла.

Я выступаю против существующего порядка

Возвращаюсь к Бобруйску. И тут начинается самое интересное. Сначала заглянул в отдел кадров. Оказалось, что почти сразу после ареста меня уволили с работы. Прихожу в свой цех. Все приветствуют и с расспросами: «Что случилось? Где ты был, как, почему?»

Никто же ничего толком не знает.

«А вот так! В сумасшедший дом меня загнали, за то заявление в прокуратуру, которое вам зачитывал. Вот вам и «советская власть», которую тут некоторые защищали от моей критики».

К слову, за время работы никому в цехе не рассказывал, что уже отсидел шесть лет по психушкам и тюрьмам. Но сейчас уже нет смысла утаивать этот факт. Ведь КГБ сам расскажет обо мне с целью компрометации. Поэтому решил действовать на опережение.

«Вы, наверное, не знаете. Ведь я уже отсидел шесть с лишним лет по психушкам и тюрьмам. Отсидел за подобные протесты, за попытки критиковать незаконные действия чиновников. Вопрос: а почему скрывал? Да меня бы нигде не приняли на работу. Или выгнали бы, если бы узнали. Вот как сейчас. Причем обратите внимание; меня же уволили вопреки закону. Ведь формально меня как бы в больницу поместили. Разве не так?»

Для всех мой рассказ был полной неожиданностью. Раздались сочувственные реплики, разные советы.

«И что мне остается делать? – продолжаю вслух размышлять. – С работы уволили, из общежития выселяют. Где правду искать? Здесь я ничего не добьюсь, придется в Москву ехать».

Попрощался и отправился в общежитие собираться в дорогу. Позже, когда страсти улеглись, зашел в отдел кадров и спросил: как, мол, вы, опытный кадровик, так могли ошибиться с моим увольнением?

Тот нехотя проворчал: «Я звонил в КГБ, и мне сказали, что можем вас смело увольнять, больше вы никогда к нам не вернетесь». То есть, видимо, было запланировано какое-то спецтюремное решение, чтобы навсегда от меня избавиться. В отделе кадров – отставники: полковники, майоры. Привыкли не по закону поступать, а по указаниям начальства.

В общем, поехал в столицу. А пока ехал, в поезде сочинил заявление на имя Андропова, председателя КГБ, с описанием своих злоключений. Приехал в Москву – и сразу на квартиру к генералу Григоренко, где собиралась обычно определенная публика. 

(Продолжение. Начало в №№29–34, 36.)

Доктор Мыльников

На следующий день начальник цеха говорит: «Михаил, тебя в отдел кадров вызывают». Прихожу, а там милиция. Сажают в «скорую» – и в психдиспансер. Оттуда через час увозят в Могилевскую областную психушку. Пока находился в психдиспансере в ожидании оформления в Могилев, успеваю кому-то передать записочку с адресом. Попросил отправить. С первых же дней пребывания в Могилеве пытался дать о себе информацию. А в Москве уже активно стали заниматься психрепрессиями. Обсуждалась идея создания комиссии по расследованию злоупотреблений в психиатрии. В конечном счете удалось связаться со своим другом Виктором Некипеловым, и в Москве занялись моим делом. Забегая вперед, отмечу: всех членов комиссии, кто не успел выехать за кордон, пересажали. Организация была объявлена антисоветской.

В Могилеве я попал в отделение, где заведующим был доктор Мыльников. Ему на вид было лет 45–50. Должен сразу сказать, что по советским временам это был один из самых гуманных, нормальных врачей, которые именно заслуживают звания врача. Более гуманного отношения к пациентам я не встречал. Некоторых пациентов отпускал из психушки домой на праздники. Разрешал выводить ответственных, сознательных пациентов в ближайший кинотеатр. Вызвал меня на первую беседу. В общей сложности мы проговорили с ним с перерывом около пяти часов. В конце он подытожил: «Вот, Кукобака, понимаете, какая вещь. Когда прочитал ваше заявление, у меня появилось сомнение в вашей психической полноценности. Но, побеседовав с вами столь длительное время, не нахожу у вас каких-либо отклонений. Однако вы же понимаете: у меня нет возможности с каждым пациентом по пять часов беседовать».

Я говорю: «Ну да, согласен. Но давайте вернемся к моему заявлению. Вы говорите, что обнаружили какие-то несоответствия? Во-первых, какие могут быть несоответствия: заявление писалось в спешке, актуально, а я – не профессиональный журналист. Во-вторых, почему вы не учитываете уровень моего образования? У меня стационарно всего пять классов. Да и по грамматике выше тройки не было. Вот если бы подобный текст «с несоответствиями» был составлен каким-нибудь бывшим профессором-филологом, тогда вы имели бы основания усомниться в его психике. Разве не так?»

Он помялся и ничего вразумительного не мог ответить. Но по существу я прав? У каждого есть свой стандарт соответствия. Некоторые два слова не могут связать, а пишут неплохо. Другие пишут плохо, зато рассказчики – заслушаешься. У каждого свои способности или склонности к чему-то. На этом первая ознакомительная беседа закончилась.

Доктор Мыльников был завотделением, а на следующий день меня вызвали уже к «лечащему» врачу (Сивцов, если не ошибся). Наверное, им дали сопроводиловку в отношении меня. Типа что за человек Кукобака и как с ним поступать. Беседа началась с заявления врача: «Вы поступили, значит, мы должны вам назначить лечение». Я в ответ: «Что значит «мне назначить лечение»? Я не нуждаюсь в этом. Любое назначение так называемых лекарств буду рассматривать как посягательство на мое здоровье. За что меня сюда посадили? Вы знаете? Что я такого сделал? Я что, на паровоз с топором бросался, что ли?» И все, на этом дело закончилось. Мне ничего не назначают.

Тут, смотрю, старшая медсестра суетится, собирает группу пациентов. Выясняю, оказывается, в кино хотят повести.

Я к ней: меня тоже запишите!

А старшая сестра такая вредная была: «Вас не можем, вы только поступили, и мы о вас ничего не знаем». – «А что обо мне знать надо? Вот я, перед вами. Вот и запишите, я тоже хочу в кино сходить».

Ну, с точки зрения шизофренической подозрительности персонала: да, человек только поступил. Мало ли что у него на уме. Но я не успокоился. Вообще-то провоцировать, испытывать законы на их состоятельность – мой метод что на свободе, что в заключении. Отвлекаясь чуть, вспомню. В одном своем очерке описывал, как я в лагере в 1985 году требовал, чтобы 300 рублей моих денег перевели в фонд Радио «Свобода». Потом требовал Библию и еще чтобы попа из церкви ко мне пригласили. Хотя я атеист. В общем, шесть месяцев ПКТ (лагерная тюрьма) я себе тогда заработал. Итак, продолжим.

Захожу в кабинет к Мыльникову: «Доктор, а почему меня в кино не пускают? Там группу собирают, а мне отказали. Почему такая дискриминация в отношении меня? С какой стати?»

Он посмотрел, подумал: «Ладно, скажите, что я разрешил».

Подхожу к старшей медсестре: «Доктор разрешил мне». – «Да мало ли что разрешил! Я отвечаю за людей».

Ладно, я опять к завотделением: «Слушайте, доктор, у вас что за порядок здесь? Ваша подчиненная заявляет: «мало ли что врач разрешил, я отвечаю». Если вы видите, что я – человек здравый, значит, вы и решаете. А почему за вас кто-то что-то должен решать?»

Он уже несколько раздраженно: «Скажите, чтобы записала вас. Все, я приказал. А если сомневается, пусть подойдет ко мне».

Короче, в кино пошел. Зато нажил недоброжелателя в лице этой медсестры.

А в Москве уже закрутилось дело. Есть такая организация – Всемирная ассоциация психиатров. И, по-моему, именно в то время в Лондоне должен был состояться конгресс. По просьбе Некипелова и генерала Григоренко ко мне направили молодого, бойкого парня, работавшего на «скорой» фельдшером, Александра Подрабинека. Пришел ко мне на свидание, выяснил, что к чему. Потом фактически с ультиматумом к начальнику психушки: «У вас содержится Кукобака. Это нарушение, вы должны немедленно его освободить. Если не освободите, мы сообщим во Всемирную ассоциацию в Лондон». И тут они занервничали. Проконсультировались с КГБ, в этом нет сомнений. И в течение трех дней освободили. В общем, пробыл я тогда месяц в Могилеве и вернулся в Бобруйск. А Александр Подрабинек улетел в Москву. На следующий год он с рядом активистов создали комиссию по расследованию злоупотреблений в психиатрии. В последние годы я опубликовал три нелицеприятные для него статьи. О его попытках на пару с г-ном Буковским привлечь к суду Михаила Горбачева и о других вещах. Если кто прочтет, то поймет, что со временем люди иногда меняются далеко не в лучшую сторону.

Сержант милиции Пенязь

Что любопытно, однажды моим соседом по комнате в общежитии оказался милиционер – сержант милиции по фамилии Пенязь. Мы с ним достаточно быстро нашли общий язык. Там какой-то скандал был в общежитии. Хулиганы завозились в коридоре, и он решил их утихомирить. Я говорю ему: «Ты не стесняйся, скажи мне. Я противник всякого хулиганства и всегда помогу тебе, если надо будет». То есть сразу установились нормальные отношения. Потом я ему рассказал, что сидел, был в заключении. Но, может быть, он и сам знал. Не зря же меня с милиционером в одну комнату поселили. У себя на стене я повесил Декларацию прав человека, объяснил, что это за документ. Показал ему журнал «Курьер» ЮНЕСКО. Мол, это не какая-нибудь враждебная литература, этот журнал. А ему над кроватью, повесил разворот из журнала «Новое время» – флаги всех стран мира.

«Вот, – говорю, – будешь знать, в какой стране какие флаги». Дошло до того, что: «Слушай – говорю, – у вас же есть, наверное, пишмашинка в отделении. У меня, как видишь, нет. Вот хорошую статью нашел, напечатаешь несколько экземпляров?» Естественно, имя автора ему не сообщил. Это была статья Солженицына «Жить не по лжи». И в свободное время или в ночное дежурство он для меня печатал разные самиздатовские материалы, даже не подозревая об этом. После моего ареста КГБ с ног сбилось, проверяло по городу машинки: «Где Кукобака мог копировать?» Им в голову не приходило, что печатали на машинке в отделении милиции. Ведь тогда пишмашинки регистрировались, чтобы можно было отпечатки сравнивать. Такая забавная ситуация возникла.

Я выступаю против существующего порядка

Возвращаюсь к Бобруйску. И тут начинается самое интересное. Сначала заглянул в отдел кадров. Оказалось, что почти сразу после ареста меня уволили с работы. Прихожу в свой цех. Все приветствуют и с расспросами: «Что случилось? Где ты был, как, почему?»

Никто же ничего толком не знает.

«А вот так! В сумасшедший дом меня загнали, за то заявление в прокуратуру, которое вам зачитывал. Вот вам и «советская власть», которую тут некоторые защищали от моей критики».

К слову, за время работы никому в цехе не рассказывал, что уже отсидел шесть лет по психушкам и тюрьмам. Но сейчас уже нет смысла утаивать этот факт. Ведь КГБ сам расскажет обо мне с целью компрометации. Поэтому решил действовать на опережение.

«Вы, наверное, не знаете. Ведь я уже отсидел шесть с лишним лет по психушкам и тюрьмам. Отсидел за подобные протесты, за попытки критиковать незаконные действия чиновников. Вопрос: а почему скрывал? Да меня бы нигде не приняли на работу. Или выгнали бы, если бы узнали. Вот как сейчас. Причем обратите внимание; меня же уволили вопреки закону. Ведь формально меня как бы в больницу поместили. Разве не так?»

Для всех мой рассказ был полной неожиданностью. Раздались сочувственные реплики, разные советы.

«И что мне остается делать? – продолжаю вслух размышлять. – С работы уволили, из общежития выселяют. Где правду искать? Здесь я ничего не добьюсь, придется в Москву ехать».

Попрощался и отправился в общежитие собираться в дорогу. Позже, когда страсти улеглись, зашел в отдел кадров и спросил: как, мол, вы, опытный кадровик, так могли ошибиться с моим увольнением?

Тот нехотя проворчал: «Я звонил в КГБ, и мне сказали, что можем вас смело увольнять, больше вы никогда к нам не вернетесь». То есть, видимо, было запланировано какое-то спецтюремное решение, чтобы навсегда от меня избавиться. В отделе кадров – отставники: полковники, майоры. Привыкли не по закону поступать, а по указаниям начальства.

В общем, поехал в столицу. А пока ехал, в поезде сочинил заявление на имя Андропова, председателя КГБ, с описанием своих злоключений. Приехал в Москву – и сразу на квартиру к генералу Григоренко, где собиралась обычно определенная публика. 

(Продолжение на 6-й стр)

Каб мець магчымасць прачытаць цікавыя і актуальныя артыкулы, купляйце PDF-версію газеты!
Хуткая аплата праз смс-сервіс

Чытайце таксама

Мирослав Грабовицкий: Мяч на вашей стороне

Исполнительный директор Федерации биталона Украины рассказал “Народной Воле”, что 22 ноября в Минске решится судьба белорусской спортсменки Дарьи Блашко, которая приняла украинское гражданство.

Шушкевічу няма на каго пакінуць партыю

Старшыня палітычнай партыі “Беларуская сацыял-дэмакратычная Грамада” прызнаецца, што яму няма на каго пакінуць партыю.

Сяргей Дарошка прызначаны начальнікам ГУУС Мінгарвыканкама

Сяргей Дарошка прызначаны начальнікам галоўнага ўпраўлення ўнутраных спраў Мінскага гарвыканкама. Такое рашэнне Аляксандр Лукашэнка прыняў 20 лістапада, паведамляе прэс-служба прэзідэнта.