Анлайн-дадатак да газеты
"Народная Воля"

(Продолжение.Начало в № 29)
13:17 2 мая 2017
37
Памер шрыфта

Арест за арестом

Были еще публикации, и в ноябре 1976 года меня арестовали и поместили в могилевскую психушку. Однако под давлением общественности через месяц вынуждены были освободить. Я продолжал заниматься публицистикой, и в октябре 1977 года был снова арестован на пару месяцев и помещен в ту же в могилевскую психушку. Не имея возможности как-то остановить диссидентскую деятельность, власти решили от меня избавиться окончательно. 19 октября 1978 года я был арестован и судим, формально на три года. Анализируя не только свой, но и чужой опыт, понял: в советское время целью заключения диссидентов было не столько наказание, сколько «перевоспитание». То есть пытались сломить человека, вынудить публично выступить с фальшивым покаянием либо негласно дать или подписать какие-то обязательства, чтобы было чем шантажировать человека в будущем. Но я был «запрограммирован» с первого дня ареста в 1970 году и до последнего: никогда, ни при каких обстоятельствах не унижаться до предательства самого себя и других. Потому и судили меня три раза подряд, не выпуская на свободу, и собирались похоронить в лагере.

Мои слова подтверждаются таким фактом. Летом 1986 года, после шестимесячного отбытия в ПКТ (помещение камерного типа) в 36-й зоне, куратор КГБ майор Лукашев откровенно высказался: «Кукобака, мы “неразоружившихся” на свободу не выпускаем. Не изменишь поведения – в 1990 году на свободу не выйдешь». Видимо, он не был уверен, что перестройка – это всерьез. Но нас двоих, «чистых» диссидентов – меня из лагеря и Бориса Митяшина из Чистопольской тюрьмы – освободили последними в декабре 1988 года по дополнительному указу Михаила Горбачева от 30 ноября. К тому времени уже все «семидесятчики» (ст. 70 УК РСФСР) больше года как были освобождены.

Иногда задавался вопросом, почему меня не уничтожили в заключении. Даже были некоторые признаки, что подобный план у властей имелся. Все объяснял своими способностями в оценке ситуации, умением себя вести, избегая конфликтов. Без ложной скромности скажу, что во многом так оно и было. Ко всему прочему, абсолютная уверенность в своей правоте способствовала сохранению нервно-психической системы, скажем так. Потому и в какой-то моральной поддержке не нуждался. Но истинную причину своего выживания узнал лишь после освобождения, так как в заключении постоянно подвергался ограничениям в переписке.

Виктора Некипелова осудили через год после меня (в декабре 1979 г.). Но за год он сделал максимальное паблисити моему аресту. Были подключены какие-то профсоюзные деятели в США, один или два члена парламента. В мою поддержку выступали белорусские общины в Англии, Штатах и даже в Австралии. Ну, Андрей Сахаров, само собой, как и другие остающиеся на свободе москвичи тоже делали, что в их силах. «Международная амнистия» трех стран – Англии, Австрии и Дании – взяла меня под свою опеку.

Только в этом реальная причина выживания, а не в моих «хитростях». Член МА англичанка Керолайн Браун (Caroline Brown) в течение семи последних лет заключения писала мне каждую неделю. Член МА в Австрии филолог Герхильд Кучера также надоедала своими письмами разным советским инстанциям. При таком активном внимании к моей скромной персоне уничтожать политзэка было бы себе дороже. Поэтому КГБ сделал ставку на подрыв здоровья бессрочным заключением и «естественную» смерть. В отношении Виктора Некипелова их план удался – освободили тяжело больным, и он умер в госпитале. В отношении меня – не получилось. Я оказался более жизнеспособным.

На положении бомжа

После выхода на волю 3,5 года жил на положении бомжа. Без паспорта девять месяцев и еще семь без прописки, перебиваясь случайными заработками. Позже с помощью покойного Генриха Алтуняна, ставшего депутатом украинской Рады, писателя Алеся Адамовича, преподавателя Елены Щепетовой и других неравнодушных людей мне удалось решить бытовые проблемы. Но то время было временем моей самой активной уличной деятельности. Приезжал не раз в Беларусь. В 1990 году летал в Литву навестить бывшего солагерника, священника Сигитаса Тамкявичуса. Там же, в Каунасе, пожертвовал месячную зарплату в Фонд независимости Литвы и в Блокадный фонд. Активно участвовал в Демократическом союзе и в Радикальной партии. Так продолжалось до осени 2009 года, когда в последний раз был задержан милицией на 5 часов за акцию «31-я статья Конституции».

После операции

В 2010 году заболел, перенес тяжелую операцию, и мои физические возможности снизились. С этого момента я превратился в «кухонно-кабинетного» диссидента. Занимался публицистикой до конца 2015 года, пока власть не прикрыла «Свободное слово» – единственную газету в Москве, которая публиковала меня безо всяких ограничений и цензуры. Так что с 2016 года я стал обычным московским пенсионером-обывателем.

Почему так получилось? Потому что девизом было: «Плох тот публицист, который всем нравится». Еще в 1990 году в интервью «Брестскому курьеру» критически высказывался в адрес Солженицына за непонимание им национальных проблем в СССР. Не раз критиковал политику Израиля в Палестине, и США в отношениях с Израилем. Выступал с резким неприятием политики Ельцина и Путина в отношении войны в Чечне, а сегодня и с Украиной. Но вместе с тем бескомпромиссно критиковал неправильное, на мой взгляд, поведение известных диссидентов: Новодворскую, Елену Боннэр, Буковского, Подрабинека. Не обошел вниманием и белорусскую оппозицию. В 2008 году опубликовал статью «Диктатура или демократия? Выбор определяют обстоятельства». В ней подверг резкой критике позицию Зенона Позьняка и оценил внешнюю политику Александра Лукашенко как наиболее рациональную в данное время, если исходить из цели сохранения Беларуси как независимого государства.

Вот по всем вышеназванным причинам мне и был закрыт доступ в московскую «либеральную» прессу. Мне легче было публиковаться (хотя и не без скандала) в США, Украине, Израиле, странах Балтии, чем в России. Даже названия моих статей режут слух «либералов». К примеру: «Путин – явный поклонник Гитлера», «Сионизм и антисемитизм – две стороны одной медали», «Кости как стратегическое оружие Кремля» (о событиях в Таллинне со сносом бронзового оккупанта), «От каждой свиноматки по двенадцать поросят» (о реформе Путина по демографии), «9 мая – День победы русского фашизма» и др. Последняя из упомянутых явно опережает свое время. С подобным названием статьи будут уместны лет через 20–40, когда за анализ событий возьмутся историки. Выжившие после войны сталинисты умирают, так и «не приходя в сознание». Не понимая, что не героями, а рабами-пешками они были для Кремля. И после войны Кремль использовал ветеранов для пропаганды, для оболванивания населения, для оправдания и защиты советской крепостнической системы. После перестройки я никогда не придерживался двойных стандартов и не соблюдал корпоративную мораль. То есть следовал латинской пословице «Платон мне друг, но истина дороже». Но за такую позицию приходится платить.

Интервью, записанное в Москве в феврале 2013 года

В конце 2012 года правозашитник и литературовед Алесь Бяляцкий в письме из Бобруйской колонии попросил съездить в Москву к белорусскому диссиденту Михасю Кукобаке и записать историю его жизни и противостояния советской тоталитарной системе. Адрес Михася Кукобаки помог найти московский правозащитник Валентин Гефтер.

Детство под грифом «Секретно»

– Начиная с детства, ваша жизнь таит в себе много загадок и белых пятен, разночтений, мифов и легенд.

Михась Кукобака: – Насчет мифов и легенд – это преувеличение, конечно. А белые пятна… Я из рабоче-крестьянской семьи. Родословные прослеживаются у каких-нибудь князей, вельмож. А я что? Родился в Бобруйске. Мать, как узнал позже, работала на лесозаводе в Бобруйске. Это, кстати, из архива КГБ узнал. Родилась в 1912 году. Тоже из архивов узнал, когда мне в 2007 году позвонили, разрешили частично ознакомиться с моим первым делом за 1970 год. Остальное до сих пор под грифом «Секретно».

Тут одна организация, по поручению группы американцев, скажем так, не признающих психиатрию как науку, как медицину, предложили мне помощь. В смысле, чтобы я попытался ознакомиться с материалами психэкспертизы по делу за 1970 год. И вот начиная с 2006 года я постоянно в этом процессе. С помощью юриста прошли все суды: районный, Московский городской, Верховный суд и даже подавал в Страсбург жалобу… Это я несколько отвлекся.

Если кто читал мой рассказ «Свидание с детством», то там ясно – я встречал войну в самом Бобруйске. До этого пытались уйти в беженцы, но не удалось, опять вернулись в Бобруйск. А потом уехали в деревню.

Теперь об отце. Он был военнослужащим, танкистом, погиб в финскую войну в 1939 году. Мне было три года, и я его не помню. Но есть деталь такая, что он не просто погиб, он пропал без вести. А это накладывало в сталинские времена определенный отпечаток. И я думаю, родители, в первую очередь бабушка, старались затушевать этот факт, скрыть. Тут некоторые неясности для меня самого и КГБ не смог раскрыть.

У меня даже фамилия не отцовская. Кукобака – фамилия от бабушки, очень редкая даже в Беларуси. Думаю, если бы у меня были какие-то родственники, то не составило бы труда меня отыскать. Тем более сегодня – интернет и прочее…

В Бобруйской области я жил в деревне Дубовка во время войны, потом еще там какая-то деревня Бабичи была – туда тоже на какое-то время переезжали. А потом в Бобруйск вернулся, уже в детдом, где и пробыл пять лет. То есть я находился в пределах информационной досягаемости.

Юность на «стройках коммунизма»

После детдома отправили в ремесленное, и после него увезли в Сибирь. Вот вся моя биография раннего периода. Никто у меня никакого согласия не спрашивал; я был государственным человеком. Раз учился – обязан отработать; на поезд – и езжай.

Направили меня в Ангарск, на стройку коммунизма; там какой-то большой нефтехимический комбинат строился. И сейчас там он одно из основных предприятий.

Позже перешел работать на авиазавод на какое-то время. По призыву комсомола – на освоение целинных земель. Потом призвали в армию.

Демобилизовали зимой, где-то в декабре. Куда ехать? Ни родственников, никого и ничего. Не поеду же в Сибирь – холодно. В штабе посмотрел на карту, выбрать, где потеплее. Та-ак, Кавказ, это что-то непонятное. А я же в детстве начитался рассказов о Средней Азии. Ферганская долина и прочая романтика. Нацелился пальцем на юг, закрыл глаза, ткнул. Смотрю, попал в Фергану. Вот, говорю, пиши: в Фергану поеду. Сформировали спецэшелон Владивосток–Джелал-Абад, и я поехал в неизвестные мне места. Где-то не доезжая до Ташкента, познакомился с одним местным жителем: «Слушай, на кой тебе черт Фергана? – говорит. – Там же на работу проблема устроиться. Давай к нам, в Ангрен – шахтерский городок. В Ташкенте вместе сойдем». А сам этот мужик, судя по некоторым повадкам, видимо, в тюрьме побывал. Как я узнал позже, и мужа его сестры на десять лет посадили. «У меня, – говорит, – поживешь пока, если мать не против». И мы сошли в Ташкенте. Среди ночи добрались до Ангрена. С трудом, в темноте разыскали саманный домик, где жили мать с дочкой. Пару дней побыл у него, потом ушел в гостиницу. Устроился на работу бульдозеристом, на строительство автодороги Ангрен–Коканд. Жил в бараке, в горах, за двадцать с лишним километров от города, так как общежития не было, а снять частное жилье в городе – дорого, не было средств. Потом переехал в Казахстан, из Казахстана – в Киев. Там поработал, пожил. Потом, в райцентр Александров во Владимирской области.

***

Начало диссидентской деятельности

Собственно говоря, моя активная диссидентская деятельность началась в Киеве. А отдельные элементы у меня были еще в Казахстане – на имя Хрущева писал письма. Достаточно резкие: о нехватке продуктов; по поводу того, что о событиях в своей стране мы должны из радиоголосов узнавать. К примеру, о том, что закупаем зерно в Канаде. Почему от народа скрывают правду? О злоупотреблениях милиции писал. Вызывали меня в Гурьевский обком партии (ныне в Атырау переименовали), хотя я был только комсомольцем: «Куда ты пишешь?! Да мы тебя!..» А я говорю: «Мне плевать на ваши угрозы. Я писал правду о том, что есть. И вы об этом сами знаете».

Достаточно резко. Ну, Азия, там свои законы; стараются не выносить сор из избы. К слову, позже в лагерях я не встречал диссидентов из Средней Азии. А вот уже в Киеве КГБ достаточно жестко все контролировал, и меня однажды вызвали на «беседу».

«Ты выступаешь против советской власти»

Капитан Кальнов из Киевского управления КГБ: «Вот, до нас дошло, что ты выступаешь против советской власти», – и все в таком духе. Капитан вел себя корректно. Не вступал в полемику. Только задавал вопросы на самые разные темы и что-то записывал в блокнот после моих ответов. На все вопросы отвечал я искренне. Не скрывал, что категорически не приемлю нынешнюю политику СССР, как внешнюю, так и внутреннюю. Так мы с ним поговорили часа два, наверное.

В одном своем очерке привожу кратко заключительную часть беседы.

«Встречались ли вы с агентами иностранной разведки или пытались с ними установить контакт?» – «Нет, – говорю, – не встречался. Но если бы такая возможность представилась, я бы ее с удовольствием использовал. Вы же беседуете с ними? А почему я не могу с ними встретиться и поговорить, с этими агентами?»

Он ничего не ответил. Сделал пометку в свой блокнот, и мы расстались.

В период чехословацких событий

Этот разговор происходил, наверное, где-то в октябре 1967 года, перед ноябрьскими праздниками. Потом эти события в Чехословакии, вызов в военкомат.

– А почему вас в военкомат вызвали? Вам же уже было тогда почти тридцать лет.

Михась Кукобака: – Да. Ну, тогда была такая обстановка, как бы сказать, в правительстве нервозная. Чуть ли не ЧП такое было. И всех военнообязанных вызывали, не знаю, с какой целью. Некоторых опять призывали, как бы повторно. Называется это в народе в «партизаны», что ли? Военнослужащих запаса иногда призывают на учения. Факт то, что у нас в общежитии сразу установили в коридоре радиооповещение на случай какой-то тревоги. Я помню, что это сделали в то время. Многих вызывали, не только меня. Какие причины для моего вызова, даже не стали объяснять. Не то, что не стали, – я просто не дал им возможности объяснить. Потому как сразу прокрутил в голове, зачем меня вызывают. А я очень внимательно следил за событиями в Чехословакии. Журнал выписывал «Чехословакия», распространялся такой. Были еще «Румыния», «Болгария» и другие – пропагандистские. Я внимательно за всем следил. Думаю: кто его знает, может быть, они хотят меня тоже туда послать?

– Вызывали?

Михась Кукобака: – Вызывали. «Давай военный билет показывай». Тут я сразу им все и высказал: «Если только вздумаете меня туда послать, то знайте: я поверну оружие против вас. Я, – говорю, – категорически против вторжения в, так сказать, дружественную страну, я против оккупации. И выступлю на стороне народа. Откровенно вам говорю». Там на меня с матом. Чуть ли не кулаками перед носом замахали. Но никто меня не тронул. Вот такая ситуация была.

– И вас тогда не арестовали?

Михась Кукобака: – Нет. Они меня хотели, как я подозреваю, в психушку отправить. Потому что тут же заявили: «Вам необходимо пройти комиссию».

И в соседнем кабинете мужик начал меня выспрашивать о здоровье, то, другое.

Я говорю: «Все нормально». Он: «Мы даем вам направление на обследование, это для военкомата, это необходимо». Как она там называлась местными, «Кирилловка», что ли, – центральная психушка в Киеве.

Я говорю: «А зачем? Мне это не нужно». – «Если вы не поедете, вас до работы не допустят. Нам необходимо». Говорю: «Ладно».

Диалог с врачами

И поехал. Захожу к психиатру, подаю направление. Он начал расспрашивать: «А зачем вас к нам направили? Что произошло?» – «Да ничего не случилось. Направили, и все. Откуда я знаю почему? Задавайте вопросы, я вам отвечу». – «Ну, все-таки, какая-то причина была». Я говорю: «Вам нужно состояние моего здоровья? Пожалуйста, смотрите, обследуйте, задавайте вопросы». – «Нет, ну все-таки. Так не бывает, чтобы без причины».

Я почувствовал опасность во всем этом деле. Решил несколько подкорректировать произошедшее в военкомате.

И стал рассказывать врачу: «Ну, вызвали меня в военкомат. Услышал беседу двух офицеров о событиях в Праге. Не удержался и высказался в том духе, что ввод войск ударит по престижу нашей страны».

Врач тогда покрутился: «Вы знаете, один я не могу решать ваш вопрос». – «Что значит, вы один не можете решать? Я же здесь, перед вами». – «Мне нужен консилиум».

Минут через 10 пригласили в другой кабинет, где сидело несколько человек в халатах. Задали несколько стандартных вопросов. Посовещались и назначили мне прийти к ним повторно, вроде через неделю. Это меня насторожило. После беседы снова зашел к первому врачу и попросил сделать отметку в направлении от военкомата, что я побывал на приеме.

Он расписался в этой бумажке, и я вернулся к себе. Предъявил направление администрации, и мне возвратили пропуск в свой цех.

(Продолжение в следующем номере)

Каб мець магчымасць прачытаць цікавыя і актуальныя артыкулы, купляйце PDF-версію газеты!
Хуткая аплата праз смс-сервіс

Чытайце таксама

Голосуем за Хелену!

Белорусские артисты призывают поддержать представительницу Беларуси на детском «Евровидении» и проголосовать за нее на сайте уже сегодня.

Лукашенко: решение направить главу МИД в Брюссель было принято задолго до саммита

Решение направить в Брюссель главу МИД Владимира Макея было принято задолго до саммита "Восточного партнерства".

Беларусь і Еўропа. Казка пра змарнаваны час

Стрымана-аптымістычную заяву зрабіў сёння ў Бруселі кіраўнік беларускай дыпламатыі Уладзімір Макей. Паводле міністра, наша краіна заключыць новае базавае пагадненне з Еўрасаюзам, прычым “гэта будзе ра