Анлайн-дадатак да газеты
"Народная Воля"

(Продолжение. Начало в №№ 29,30.)
19:02 4 мая 2017
18
Памер шрыфта

Письмо-протест

Короче, вернулся на работу и больше с этим делом не связывался, к психврачам не пошел. Но вся эта история не давала покоя. Ну, высказался перед военкомом, и что дальше? Чем я отличаюсь от большинства «молчальников»? В общем, где-то в течение месяца написал письмо-протест. Как оно там называлось, я уже даже не помню, типа «К гражданам Чехословацкой Республики» или что-то такое. В нем я высказывал свое абсолютное несогласие с оккупацией. Напоминал о других примерах агрессии СССР в разных частях света. Также добавил, чтобы в Чехословакии не думали, что у нас весь советский народ поддерживает действия Кремля, как во всех газетах идет пропаганда. В стране много тех, которые не согласны с этой акцией. Просто нам не дают слово сказать. В таком духе написано было.

И стал искать возможность, как это письмо отправить на Запад. Ходил несколько дней, следил за туристами. Но все-таки Киев – это не Москва, там ограниченные возможности. В конце концов плюнул на это дело и решил прямо в Генконсульство отнести. Опять же, понятия не имею, как оно охраняется. Думаю: а если там внутри советские милиционеры? Схватят меня, посадят и без толку?

Пошел в магазин, купил Уголовный кодекс, в общежитии посмотрел – да, статья 70: до семи лет. Подумал: «Да начхать хотел на них! Я что, свою совесть буду, как говорится, статьями мерить?» И отправился в Генконсульство. Подошел, оглянулся, а там наружной охраны не было или, может быть, отлучился на время. Подождал, пока расстояние до ближайшего прохожего было метров пятнадцать-двадцать, раз – подскочил, быстрей давай нажимать сигнал. Открывается дверь. «Мне, – говорю, – необходимо к сотруднику Консульства». И когда услышал явный такой акцент, понял, что это, так сказать, свои. Меня впустили. Вышел человек среднего роста, лет сорока на вид: «Генконсула отозвали в Прагу. Я замещаю его».

По-русски говорит хорошо, с едва заметным акцентом. Объясняю цель своего визита. Потом протягиваю свою тетрадь, открываю последнюю страницу: «Вот, смотрите, мои данные, адрес». Вытаскиваю паспорт, военный билет: «Видите, это никакая не провокация, не фальшивка. Моя фамилия Кукобака. Вот мои документы; здесь, в тетради, указаны все данные».

Он пробежал глазами начало статьи. Мы поговорили немного. Потом он пожал мне руку: «Спасибо за сочувствие нашему народу». И с тем мы расстались. Это важное для меня событие произошло в понедельник 30 сентября 1968 года. Слегка моросил дождик, но настроение было праздничным. Я преодолел свои страхи, свои сомнения.

– А последствия этой истории были какие-то?

Михась Кукобака: – Последствий этой истории сразу никаких не было. Я не делал из своего поступка тайны. На работе говорил всем. Абсолютно был открытым. Думаю, что именно эта моя открытость в какой-то мере спасла от раннего ареста. В каком смысле спасла? Потому что они могли думать: если человек, не стесняясь, обо всем рассказывает, значит, по их понятиям, за его спиной что-то есть. Тронь его – потом скандал какой-нибудь получится. И на меня как бы не обращали внимания. Конечно, наверное, следили, собирали сведения.

Какие могут быть выборы, если не из чего выбирать?

Основные неприятности начались, когда весной 1969 года я стал агитировать за бойкот выборов. Тут уже какой-то чин из КГБ меня вызывал. Он не представился, но такой уже мужик лет пятидесяти. Не капитан, наверное, повыше рангом – майор или полковник. Вел себя грубо, угрожал. После еще вызвали в Киевский горком партии меня и всех, кто в общежитии согласился на выборы не пойти, бойкотировать решил. Тема разговора была такая: меня просто запугивали. Моих соседей по общежитию, которых вызывали, убеждали: «Вы поддались под дурное влияние Кукобаки». Пытались склонить к даче показаний против меня: вы, мол, расскажите, чего он и когда агитировал, как занимался антисоветской пропагандой. То есть их как бы пытались стукачами сделать. Но никто не пошел на это.

Ну, а я вел себя в привычном стиле. В ответ на упреки-угрозы в горкоме дал им хороший, как сам оцениваю, ответ: «В этом человеческом море я как миллионная частица – песчинка. Но «песчинка» самостоятельная, мыслящая. И вы мной манипулировать не будете». Там какой-то из них: «Так вы маоист?!» Я так и не понял, откуда мысль у него подобная возникла. Говорю ему: «А при чем тут маоист?» Вразумительного ответа не услышал. Тем дело и закончилось.

И тут на меня началось психологическое давление. Настоящая травля. Запрещали в мою комнату входить посторонним. Если воспитатель общежития кого-то видел, он за шкирку буквально вышвыривал. То есть как во время чумы… объявили карантин какой-то. Потом на работе начались неприятности, ущемления в зарплате. Такое уже материальное ущемление началось.

А председателем избирательной комиссии был Герой Советского Союза, ветеран войны, он же – зам. директора завода по быту. Когда мы этот бойкот объявили, он приходил лично нас агитировать. Я ему все выложил – за что, почему мы отказываемся от голосования. Он за сердце хватался, воды просил принести.

– Вас много было отказавшихся от голосования?

Михась Кукобака: – Немного. Комната моя вся, где я жил, – три человека. А кто еще по общежитию, не знаю. Я везде носился, весьма активно убеждал.

– А какие доводы были у вас, почему вы отказывались?

Михась Кукобака: – А что тут говорить? Доводы простые, на виду. Во-первых, если однопартийная система, то какие могут быть выборы, если не из чего выбирать? Потом, эта постоянная ложь – в газетах, везде, имперская эта политика. Тут я вспоминал и события в Венгрии. Доводов было слишком много. Я говорю, что аж за сердце хватался этот ветеран – герой так называемый.

Кукобака – «враг народа», но не пьяница

Потом этот ветеран, зам. директора завода по быту, издал приказ о моем выселении якобы за пьянство.

Я никогда алкоголем не злоупотреблял. На праздник, конечно, могу выпить, как любой мужик. Это нормально. Мои товарищи по общежитию выпивали, не всегда бутылки сдавали вовремя. Оставляют, а когда не хватает денег, сдают. Вот при обходе две-три бутылки нашли, никого не тронули, а меня объявили пьяницей – и приказ о выселении.

Я подал на этого ветерана в суд за клевету. Тут у меня хватило ума. Стал собирать свидетелей в свою защиту именно среди коммунистов и комсомольцев. И в большинстве девушек. Считалось, что якобы девушки не склонны к излишествам. Ходил по общежитию и собирал. Тут интересное выявилось, кто чего стоит.

К примеру, был один такой: меня поддерживал на словах. Типа: правду-матку в глаза режешь, не боишься. А когда я подошел к нему и спросил: «Будешь свидетелем?» – услышал в ответ: «Ты же отлично знаешь, что тебя не за какие-то… это все только предлог на самом деле». Говорю: «Тебе какая разница? Если я пьяница, так и скажешь, что Кукобака пьяница. А если нет, то ты скажешь «нет». Он опять за свое: «А при чем тут это?..»

В то время я работал на заводе химикатов электромонтером. Начальник группы, инженер-механик, коммунист, поставил подпись без лишних слов. Подхожу к старшему электрику. Леонид Мостынец был комсоргом и кандидатом в члены партии, но мужик нормальный, здравый. Несмотря на идейные разногласия, отношения были дружеские и по работе хорошие. Начал я издалека: «Леня, как ты думаешь, я пьяница или нет?» Он удивился: «Что за глупости говоришь?» Тогда я коротко изложил суть дела и спросил: «На суде выступишь свидетелем защиты?» – «Миша, но ты же понимаешь, выдумка с пьянством – лишь предлог. Тебя выселяют за антисоветское поведение». – «Отлично! Ты в суде так и скажешь, что Кукобака «враг народа», злобный антисоветчик, но – непьющий. Ведь формально меня за пьянство выселяют?» Он засмеялся: «Так и скажу», – и поставил свою подпись в списке.

Вот так я насобирал подписей больше, чем нужно. И когда все это я представил в суде, они были в некоторой растерянности, как мне показалось. Поддержать меня?! Это что же получается, что неправ Герой Советского Союза, ветеран войны и зам. директора по быту? А то, что он неправ, очевидно. Список подписей свидетелей, уважаемых людей. В общем, заседание отложили, а позже передали на так называемый «товарищеский суд» по месту работы. А там как обсуждать мой иск? Ведь характер мой уже известен. Я выскажу все, что о них думаю, а это превратится, по мысли администрации, в лишнюю «антисоветскую пропаганду». И дело просто замяли, а меня оставили в покое. Но зато стали на меня зарплатой давить; короче создали такую обстановку, что я вынужден был уволиться и уехать вообще. Потому что в таких случаях человек попадает в черный список. Это столица, и ты нигде уже на работу не устроишься.

Уехал я в г.Александров во Владимирской области и устроился на радиозавод. Там я себя точно так же вел, не участвовал ни в каких субботниках, воскресниках и прочих пропагандистских ритуалах. Естественно, и в субботнике к 100-летию Ленина не принял участия.

Письмо Айвору Монтегю и арест

А суть еще в чем: я написал статью в виде открытого письма Айвору Монтегю, английскому журналисту (и коммунисту, как позже узнал). Где-то в июле 1969 года прочел в «Комсомольской правде» его злобную, клеветническую статью в адрес русского писателя Анатолия Кузнецова, оставшегося в Англии. Решил ответить.

Написать – одно, а как передать статью в западную прессу? Пару раз съездил в Москву «на разведку». Благо Александров – это пресловутый 101-й километр. Ближе к Москве неблагонадежным жить запрещалось.

По наивности и незнанию считал, что в посольских машинах водители  – иностранцы, а оказалось, что агенты КГБ. Естественно, первый же шофер на американской машине тут же доложил «куда следует», когда я обратился к нему за помощью. По возвращении в Александров на следующий день меня арестовали.

В 2007 году в публикации «Подарок от ФСБ России» я воспроизвел текст той давней статьи, «гонорар» за которую обошелся мне в шесть лет лишения свободы. Как раз в том 2007 году мне позволили ознакомиться с судебным делом за 1970 год, и я в архиве снял копию с рукописи.

Как проходил первый арест, я где-то уже описывал. По повестке вызвали в прокуратуру среди рабочего дня. А я собрался идти как раз на свидание. Познакомился ранее с одной женщиной, хотел с ней создать семью, пожениться. Три бутылки перцовки взял с собой, закуску в портфель. А по дороге (она на окраине городка жила) была баня. Вот, думаю, в баню схожу по дороге, а потом к ней в гости, как говорится, на ночь глядя. Поэтому, не чувствуя за собой греха, спокойно отправился в прокуратуру. Только любопытство было: чего ради я им понадобился? Захожу, поздоровался. В кабинете сам прокурор, и еще человек сидит. Видимо, его помощник. Прокурор сразу начал с вопроса: «Почему вы постоянно выступаете против советской власти?»

Вопрос меня удивил: «Я – против советской власти? Советская власть – это народная власть, товарищ прокурор. Я – рабочий человек, и я в принципе не могу выступать против своей же власти».

После моего ответа возникла пауза. Прокурор молча смотрит на меня. Тогда я спрашиваю: «Вы что, ждете продолжения?» – «Ну да», – отвечает.

И я продолжил: «Ну что ж, уточню вышесказанное. Советская власть – это от слова совет, советоваться. Так вот, за тридцать лет своей жизни я пришел к выводу, что никто и никогда с нами – с народом – не советовался и не советуется. Поэтому у нас советской власти нет и никогда не было. За нее только предстоит еще бороться».

Сзади по плечу слегка похлопали. Я поворачиваюсь – милиционер протягивает мне наручники… И все, в тюрьму, прямо из кабинета прокурора. Вот так началась моя тюремно-лагерная эпопея.

– Куда Вы тогда попали и на сколько?

Михась Кукобака: – Отвели в Александровскую тюрьму. Она рядом с прокуратурой. Там сидел первое время, когда следствие велось местным следователем Федосовым по ст.190-1. Он же направил меня на психэкспертизу во Владимир. Там признали здоровым, но с некоторыми психопатическими отклонениями. По мере сбора новых материалов, следователь решил, что мои действия тянут на 70-ю статью. И по согласованию с прокурором города дело было передано в следственное управление КГБ по Владимирской области. Мое дело стал вести не рядовой следователь, а начальник следственного отдела КГБ по Владимирской области майор Павел Евсеев. Он лично приехал за мной с одним оперативником. И меня на черной «Волге», как это описывают в детективах, повезли из Александровской тюрьмы во Владимирский централ. Там мое дело почему-то переквалифицировали на статью 190-1 УК РСФСР. Никогда позже с подобной практикой в отношении других обвиняемых я не сталкивался и даже не слышал. Формально по 190-1 дела ведет только прокуратура. КГБ лишь негласно, за спиной, руководит процессом. У меня все было по-иному, вопреки правилам.

КГБ предлагает сделку

Фактически уже во время поездки в машине Евсеев начал допрос в виде такой необязательной беседы. Я был абсолютно откровенен. А что мне скрывать? То, что я не приемлю власть? Да никакой тайны никогда не делал из этого. К тому же в связи с моим активным критическим поведением они запросили материалы. Им прислали из Киева все, что там накопилось. Кроме того, делали запросы во все места, где я жил и работал. По России, Казахстану, Беларуси. Следователи КГБ разыскивали и допрашивали (если кто жив был) даже бывших воспитателей Бобруйского детдома. Нафантазировали себе, что я человек особо опасный.

Через несколько дней после перевода во Владимирскую тюрьму меня вызвали пару раз уже на официальный допрос. Всякие вопросы о друзьях, знакомых, коллегах по работе, даже самые невинные, я решительно отклонял. О себе самом скрывать было нечего. Да они узнали обо мне даже то, что сам успел забыть. Иногда после отказа отвечать на какой-то его вопрос майор лишь добродушно отмахивался: «Да мы и так все знаем». Как-то, видимо, уже в третье посещение, Евсеев пришел в хорошем настроении, шутил, даже разоткровенничался. Похвастался, что начал работать следователем еще в 1940 году. «Так у вас же руки по локоть в крови, – говорю ему. – Сколько народу вы загубили?» Майор Евсеев, вальяжно откинувшись на стуле, с добродушной улыбкой спросил: «А ты знаешь Кукобака, что сказал товарищ Сталин?..» – и начал мне цитировать известную речь Сталина на банкете о «терпении» русского народа. Потом следователь посерьезнел: «А теперь, Кукобака, давай обсудим одно важное дело».

И предложил мне сделку.

«Ведь по сути, Кукобака, в деле у тебя ничего серьезного нет. И если ты поможешь нам в одном вопросе, то и мы могли бы тебе помочь, отпустить. Пошел бы на свой завод, работай себе спокойно. Только измени свое поведение, не болтай никому ничего лишнего». И протянул мне какую-то бумажку; предложил подписать, что якобы я встречался и вел какие-то беседы со статс-секретарем посольства ФРГ, неким господином Мюллером.

Я говорю: «А с какой стати? Если я и знать не знаю никакого Мюллера?» – «А тебе и знать ничего не надо. Ты просто подпиши, и все. Ты поможешь и нам, и себе; так сказать, выкрутишься из ситуации, в которой оказался. Бояться тебе нечего. Об этом никто не узнает, лишь бы сам не болтал». Я говорю: «Ну, правильно, никто не узнает. Но я-то сам всю жизнь буду знать, что сделал пакость человеку, которого в глаза не видел. Если вам чем-то он насолил – ищите на него какой компромат, как говорится. А я тут при чем?» – «Так ты что, не хочешь? Отказываешься?» – «Конечно, не хочу. Зачем я буду участвовать в этом?»

Такой разговор произошел.

«Ну, смотри, Кукобака, пеняй на себя. Мы тебе такое устроим, что всю жизнь потом будешь расплачиваться». – «Да чихать я хотел на ваши угрозы!» – с вызовом ответил ему.

После этого всякие допросы и беседы закончились.

 

Институт Сербского

Через несколько дней меня снова приводят в кабинет следователя. Он сидит довольный, улыбается: «Ну вот, Кукобака, мы направляем тебя в институт Сербского. Поедешь в Москву, на экспертизу». – «Я не нуждаюсь в вашей экспертизе». – «А тебя и спрашивать никто не будет».

Все. И меня отправили в институт Сербского. Там продержали сорок дней. С врачами я также был абсолютно откровенен, отвечал на все вопросы, не пытался уклоняться. Когда рассказал свою историю сокамерникам, мне предсказали: «Все, ты обречен. Что бы ты ни говорил, бесполезны все эти разговоры, все уже решено заранее. Тебя отправят в психушку».

Я говорю: «А почему вы так решили? Может быть, врач действительно хочет знать правду, составить мнение – действительно ли я болен или здоров? Я же никогда не был в психушке. Отслужил в армии, и нигде никто не сомневался в моем здоровье».

Они говорят: «Это не имеет значения. У них все решено, запрограммировано».

Так оно и оказалось. Мне никто не сообщил о результатах обследования. Просто снова отправили в Лефортово. А через неделю этапом вернули во Владимирский централ. Посадили в одиночную камеру. Проходил месяц за месяцем, а я ничего о своей судьбе не знал. По сути, был на режиме строгой изоляции. Не известно, сколько бы это продолжалось, если бы не сумел связаться с осужденными политзэками на своем этаже. Я передал им сведения о себе, и один из них, Юрий Белов, написал протест на имя генпрокурора. Сам я тоже постоянно писал жалобы, но подозреваю, что их не отправляли из тюрьмы. Наконец 6 сентября 1971 года меня вызвали в спецчасть тюрьмы, и начальник скороговоркой зачитал акт экспертизы, согласно которому я признан невменяемым и буду отправлен в спецпсихушку тюремного типа. Далее он мне заявил, что суд надо мной состоялся 4 ноября 1970 года и мне якобы об этом сообщали. Это была наглая ложь.

23 ноября 1971 года наконец-то я оказался в Сычевской спецпсихбольнице в Смоленской области. Таким образом, больше года провел во Владимирской тюрьме.

– Вас признали во время этой экспертизы вменяемым или наоборот?

Михась Кукобака: Конечно, невменяемым, раз отправили в психушку.

 

Тюрьма

Тюрьма – это как бы пересылка была для меня; в ожидании этапа сидел. Но я провел там больше года. И если бы не жалоба Белова, не известно, сколько бы еще сидел. Дело в том, что по их хитрым законам нахождение в тюрьме не входит в так называемый «срок лечения». То есть мог бы сколь угодно долго сидеть в тюрьме, и это не засчитывается. Им выгодно подольше держать в заключении. Хотя как бы неформально есть правило: держать в психушке столько, сколько бы по приговору сидел. Так мне объясняли некоторые зэки. Сам я о таком законе нигде не читал. На практике знал много случаев, опровергающих эту легенду. Да и мой опыт тому подтверждение. Максимальный срок по 190-1 – три года лагеря. А я по этой же статье провел свыше шести лет в заключении, по тюрьмам и психушкам.

 

(Продолжение в следующе номере.)

Каб мець магчымасць прачытаць цікавыя і актуальныя артыкулы, купляйце PDF-версію газеты!
Хуткая аплата праз смс-сервіс

Чытайце таксама

Лукашенко открыл завод «Белджи» и рассказал об указе по стимулированию покупки автомобилей Geely белорусами

В Беларуси разрабатывается проект указа, направленный на стимулирование покупки белорусами отечественных легковых автомобилей, произведенных СЗАО "Белджи".

МНС сможет блокировать операции плательщиков по их электронным кошелькам

Министерство по налогам и сборам Беларуси получило право приостанавливать операции плательщиков по их электронным кошелькам.

В Беларуси задержан корреспондент «Украинского радио». Его обвиняют в шпионаже

Руководитель Национальной общественной телерадиокомпании Украины Зураб Аласания сообщил, что посольство Беларуси уклоняется от ответа о причине задержания украинского журналиста Павла Шаройко.