Анлайн-дадатак да газеты
"Народная Воля"

Почему испанская коммунистка Долорес Ибаррури испытывала писателя Сергея Юрьенена на любовь к кубинскому рому? Как в Гродно в 1950-е годы жила польская шляхта? Где в советском Минске можно было открыто почитать эмигрантскую прессу? Как бильярд посодействовал литературному дебюту, а белорусский язык отомстил будущему полиглоту за неуважительное к себе отношение? Об этом «Народной Воле» рассказал писатель, советский диссидент и житель США Сергей ЮРЬЕНЕН, который написал несколько книг о Минске.
6:00 27 лiпеня 2015
749
Памер шрыфта

Мягкий знак спас от репрессий

– Ваша фамилия указывает на…

– …скандинавско-немецкое происхождение по линии отца. Нижненемецкое имя Юрген (аналог нашего Георгия) означает «хлебопашец». Окончание «-нен» (что значит «сын») показывает: его носитель родился в Финляндии. Могу предположить, что во время голода и крестьянских войн в Германии некий Юрген мигрировал на север, в Скандинавию, где стал Юргененом. Мой прадед, Василий Густавович Юргенен, возникает в справочниках Санкт-Петербурга в начале ХХ века. Благодаря покровительству богатых шведских родственников дед закончил петроградскую гимназию, затем Владимирское юнкерское училище и ушел прапорщиком на Первую мировую. За Галицию получил орден Св.Анны и темляк на саблю (предметы моих детских игр). Вернулся в столицу, где начал учиться на авиатора, и в августе 1917 года обвенчался с моей бабушкой. Год спустя он уже сидел в «Крестах» как царский офицер – по доносу своего же ординарца. Но в отличие от Гумилева и сотен других ему повезло. 

– Что же его спасло?

– Гуманность большевиков того времени и неграмотность чекистов. Дед вышел из тюрьмы в 1921 году совсем еще молодым человеком с туберкулезом и справкой о трудовом перевоспитании. Фамилию в справке ошибочно русифицировали – Юрьенен. Этот мягкий знак впоследствии его спас, ведь позже за иностранцев взялись всерьез. Когда ему удалось преодолеть запрет на образование как «бывшему» и стать архитектором, дед реставрировал Петербург.

– Вы родились в этом городе?

– Нет, в Германии. Мой отец, выпускник Ленинградского института водного транспорта и техник-лейтенант, погиб от ранений. Он ехал делегатом на партконференцию Группы советских войск в Берлин. А советские постовые на КПП у Франкфурта-на-Одере приняли его за очередного беглеца к союзникам и обстреляли машину. Мой отчим, молодой сибиряк и тоже ветеран войны, окончил в Ленинграде Военную академию и получил назначение в Белорусский военный округ. Для военных СССР делился не на республики, а на округа. Моя реальность оказалось другой. Для меня БВО стал новой страной, а я в ней – эмигрантом семи лет отроду.

– Как после Ленинграда вы воспринимали Гродно и Минск?

– Мы снимали около Гродно дачу в обветшавшем имении ясновельможной пани Пожариской, которую галантные советские оккупанты оставили доживать свой век. Аристократку, чьи братья-уланы погибли под танками, возможно, даже советскими, поддерживало все население Пышек, замечательного городка, находившегося на берегу Немана. Молодые люди, напоминавшие героев «Пепла и алмаза» Анджея Вайды, говорили и читали по-польски, ездили на мотоциклах, слушали по ламповым приемникам западное радио. Именно в Гродно началась моя полономания. С католической архитектуры соборов и кладбищ, с марок и монеток Речи Посполитой, с чугунных крышек гродненской канализации. С другой стороны, в Гродно стоял советский гарнизон. Напряжение, которое я чувствовал физически, достигло пика во время будапештского восстания 1956 года. Но оно ни во что не вылилось, кроме выкриков и нетрезвой агрессивности ко мне, мальчику, живущему в ДОСе (Доме офицерского состава). Был еще незабываемый момент, когда какой-то бродячий музыкант обходил подъезды офицерских домов и во время будапештских событий играл «Венгерский танец» №5 Брамса. Воинская армада, брошенная на подавление венгров, сутки сотрясала наш городок, вымощенный камнями и булыжниками, и разнесла в щепу деревянный мост через Неман, по которому я ходил в свою первую школу.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Исключили
за подражание Хемингуэю
и Ремарку

– Минск воспринимался как образцовый советский город? 

– По сравнению с Гродно столица БССР, куда следом за отчимом я попал весной 1957 года, была красива на тоталитарный манер. Этот город был как белоснежно-розовый триумф Сталина, чей памятник высился над площадью-проспектом. Все в Минске было его имени. Впрочем, я знал разный Минск. В первые годы мы жили в гостинице Окружного Дома офицеров, находившейся в бывшем монастырском здании (теперь там находится Институт теологии). А затем я оказался на заводской окраине и в состоянии низвержения в Мальстрем (знаменитый водоворот в Норвежском море, известный также по рассказу Эдгара По). И не был уверен, что на поверхность меня выбросит живым. Кстати, не без оснований. 

В 1960 году, в День Конституции СССР, я едва не был убит двумя «дядями Стёпами». Мне было 12. Не хулиганистый, но просвещенный подросток, я имел неосторожность сказать своим дружкам по поводу прошедшего мимо патруля: «Идут, как полисмены». Особого негатива в моем замечании не было. Хотя тогда полисмены в многоугольной фуражке, охраняющие мир капитала, были постоянной карикатурой в журнале «Крокодил». К несчастью, они что-то услышали и вернулись: «Что ты сказал? Ты назвал нас полицаями?» –  «Я сказал: полисмены!» Но они уперлись. Полицаи, и все! «Оскорбление при исполнении обязанностей!» Я стал оказывать посильное сопротивление, но это их только разъярило. Меня затащили в сквер и стали бросать на кирпичи обледенелой клумбы. Подбрасывали и расступались, давая упасть. Я старался падать с наименьшим для себя ущербом, но в конце концов затих. Меня отнесли в женское рабочее общежитие и стали вызывать по телефону «воронок». Но друзья побежали к моим родителям, те – к соседу сверху, капитану МВД. Вместе они опередили милицейскую машину. Никому не пожелал бы пережить подобное. Но вот вам парадокс: через пять лет я получил инвалидность ІІІ группы и отсрочку от призыва в армию. 

– Говорили, что БССР была образцовой советской республикой…

– Во всяком случае наименее конфликтной. “Старшему брату” особых проблем не доставляла. Разве что феноменом Василя Быкова. Учась в 11-м классе, я в 1966 году присутствовал на V съезде Союза писателей БССР. Владимир Лепешкин, поэт и директор нашей 2-й школы, относился к нам как к взрослым. Ну а меня, школьного поэта и редактора машинописного школьного журнала, он вообще считал своим протеже. В тот майский месяц Лепешкин освободил меня от уроков, но обязал присутствовать на съезде. А для этого вручил свой пригласительный. 

Я подходил к Дворцу профсоюзов не без робости. За год до этого на танцах дружинники задержали нас с ребятами за твист и чуть не передали в милицию. Спасло то, что один из друзей оказался сыном секретаря обкома по идеологии. Решительно все делегаты съезда были намного меня старше, но препятствий на входе мне никто чинить не стал. Я нашел себе ложу, откуда было хорошо все видно, а благодаря обитой бархатом балюстраде удобно писалось. У меня было чувство исторического события, а стенографии, слава богу, обучили в школе вместе с машинописью. Поэтому речь Быкова я записал. Василий Владимирович возвысил голос против генералов БВО, упрекавших его за «пацифизм». Хладнокровная дерзость его выступления меня потрясла. Как и поддержка других писателей: в воздухе витала немая, но физически ощутимая аура протеста. Президиум с «оком Москвы» Вадимом Кожевниковым, главным редактором журнала «Знамя» и автором романа «Щит и меч» (кстати, одной из любимых книг Владимира Путина), с прочими чиновниками держали удар цивилизованно – внимали, в лице не меняясь.

– Быков тогда считался гродненским писателем. В столице имелись свои диссиденты?

– Самым ярким моим однокашником-диссидентом был Лев Баркан, который в сочинении по «Войне и миру» написал «ересь»: высказал мысль о цивилизационной благотворности поражения России в войне с Наполеоном. И, что удивительно, не был исключен. Все-таки наша 2-я школа являлась весьма толерантным заведением. Именно Баркан продиктовал мне слова песни «Товарищ Сталин» Юза Алешковского (кто автор, мы тогда еще не знали, как и я не знал, что мне предстоит с Юзом сорокалетняя дружба). В 1965 году мы с Барканом обсуждали в школьном коридоре процесс над Даниэлем и Синявским.

Среди самых сильных минских и вообще советских впечатлений – поступок студента радиотехникума Сергея Ханженкова. В 1962 году он задумал взорвать стометровую глушилку на углу проспекта Ленина и улицы Долгобродской (теперь Козлова), которая мешала слушать зарубежное радио. Кстати, именно в этом году и у нас дома появилась радиола, из которой зазвучали «Иси Пари» и Радио Свобода. Сквозь невзорванную глушилку все же что-то прорывалось. 

– Инакомыслие в советское время часто было связано с репрессиями.

– Я посещал литературное объединение при газете «Знамя юности». До 1956 года она называлась «Сталинская молодежь», и соответствующие традиции оказались там весьма сильны. Вначале мои рассказы вызвали восторг. Суровый журналист в кожаной куртке, печатавший в этой газете свои рассказы, заявил, что «этот мальчик далеко пойдет». Ему ответили: «Если милиция не остановит». Присутствовавший на обсуждении майор милиции, который сам писал стихи, заверил, что даст «зеленый свет». Все вылилось в чествование дебютанта в ресторане Дома искусств. А вскоре меня исключили из литературного объединения с формулировкой «подражание западным образцам (Хемингуэй, Ремарк)». Жизнь в профессии началась (смеется).

«Ибаррури стала для меня вроде крестной матери»

– Позднее вы перебрались в Москву…

–…благодаря мерзлой клюкве. Однажды на Комаровском рынке нам с мамой насыпали мерзлой клюквы в кулек из газеты «Новое русское слово». Это старейшая эмигрантская газета, выходящая в Нью-Йорке! Дома я изучил страницы с пятнами клюквы. Антисоветчины нам досталось немного, в основном страницы с некрологами. Но с какими именами! Написал об этом рассказ «Солнце в нашем окне», который послал в «Молодую гвардию». Ответил мне прекрасный писатель Юрий Казаков, возглавлявший там отдел прозы. Он и перетянул меня в Москву. Правда, с первой попытки я в МГУ не прошел, поэтому поступил в БГУ на заочное. Отучившись год, решил попытать свое счастье снова – на этот раз удачно. Затем работал в «Дружбе народов» – самом либеральном журнале того периода. А в 1977 году эмигрировал.

– Как получилось уехать за границу?

– Благодаря легендарной испанской коммунистке Долорес Ибаррури (смеется). А еще благодаря Ауроре, моей жене, у которой был испанский паспорт. Она выезжала за границу, когда хотела, а я – по приглашению ее парижских родственников. Отец моей жены, Игнасио Гальего, был одним из руководителей компартии Испании, постоянно жил в Париже, имел шесть-семь паспортов и нелегально ездил во франкистскую Испанию для подрывной работы. По его просьбе Долорес Ибаррури, почетный председатель компартии, встретилась со мной. Я был «проанализирован». В частности, испытан на алкоголизм, чего в этой среде боялись больше антисоветизма (зятем Долорес и мужем ее дочери был советский генерал, который крепко выпивал). Высокая, трагического вида старуха во всем черном налила мне до краев бокал белого кубинского рома Caney (подарок лично Фиделя Кастро). Делать было нечего. Я посмотрел на висевшую за ее спиной картину, которую ей подарил Пикассо (они дружили как коммунисты и долгожители), натощак маханул до дна и сказал, как герой рассказа Шолохова «Судьба человека»: «После первой не закусываю». Не вслух, конечно (смеется). Не знаю, насколько я понравился Долорес, но для нас с Ауророй она стала кем-то вроде испанской крестной матери. Всей этой истории посвящен мой роман «Дочь генерального секретаря», который несколько раз издавался в России уже после распада СССР.

– Вы долгие годы жили в Европе. Работали на Радио Свобода и вели передачу «Поверх барьеров». Почему не вернулись в Россию? 

– Россия не стала демократической страной, конечная цель перестройки не была достигнута. Как сотрудник радио я имел право на гринкарту и воспользовался им, поскольку мечтал об Америке с третьего класса. Тогда Игорь Новиков, мой соученик по 2-й школе, показал мне медную статуэтку – «Свободу, озаряющую мир». Статуэтку привезла его бабушка из Нью-Йорка с сессии ООН. Впрочем, американская мечта возникла даже раньше. Из Питера меня увозили в Беларусь в 1955 году, за пару недель до семилетия. И дедушка, провожая меня на Витебском вокзале, подарил на предстоящий день рождения «Приключения Гекльберри Финна». Хемингуэй считал, что вся американская литература возникла из этой книжки. Моя Америка – тоже.

– Какую роль Беларусь сыграла в вашей судьбе?

– Этой стране посвящено несколько моих произведений. Жизни в Гродно – «Сын империи». Жизнь в Минске отражена в «Вольном стрелке» и дилогии «Союз Сердец. Разбитый наш роман». А также в романе «Фашист пролетел». В Праге мне говорили, что эта книга – одна из последних, которую прочитал Василь Быков.

Я уехал из Беларуси в 19 лет, но возвращался еще долго, вплоть до отъезда из СССР. Многое из того, что там со мной произошло, случилось впервые и подчинило навсегда. Природа, климат, особенности характера, каноны красоты. В юности я часто слышал, что в БССР самые красивые девушки, и до сих пор обожаю польско-белорусскую красоту. Зеленые глаза, высокие скулы, платина волос, бесподобность улыбки. Когда смотрю на мою американскую жену Марину Ками, то вспоминаю, что ее прабабушка имела «маёнтак» в современной западной Беларуси. А еще в Минске я впервые прочитал главные книги моей жизни – и Кафку, и Пруста, и Джойса. Кажется, мне еще не было шестнадцати, но старый журнал, где были напечатаны первые главы «Улисса», мне выдали в «Ленинке» без вопросов. Не могу сказать, что Bielorussia made me («Беларусь меня сделала»), но роль этой страны была формообразующей в самых разных параметрах и смыслах. Из нее в советскую Россию вернулся юный антисоветчик.

Беседовал
Максим ПЛОТНИКОВ.

Каб мець магчымасць прачытаць цікавыя і актуальныя артыкулы, купляйце PDF-версію газеты!
Хуткая аплата праз смс-сервіс

Чытайце таксама

В центре Нью-Йорка произошел взрыв

Полиция Нью-Йорка проверяет информацию о взрыве на Манхэттене недалеко от Таймс-сквер.

Беременную могут лишить пособия за плановое УЗИ не в государственном, а в частном медцентре

Беременную минчанку могут лишить пособия для женщин, ставших на учет до 12-й недели беременности, из-за того, что она сделала УЗИ в частном медцентре. Как такое возможно?

Не отдала пенсию: в Щучинском районе сын убил мать

Мужчина, находясь в состоянии алкогольного опьянения, избил мать, а скорую вызывать не стал. Женщина скончалась.