Станіслаў Шушкевіч

Ушел из жизни еще один «беловежский зубр» – Станислав Шушкевич. В 1991-м Ельцин, Шушкевич и Кравчук сделали всё возможное, чтобы развал Советского Союза не был кровавым. Через 30 лет из-за нападения России на Украину кровь полилась рекой. Но их вины в этом нет.

Предлагаем вам отрывки из интервью Станислава Шушкевича «Ельцин-центру», в котором он рассказывает о себе, о стране и о личностях, которые вершат историю.

О семье и детстве

– Родился я в Минске, на Комаровке. Когда-то Минск состоял из таких – Комаровка, Ляховка, Сторожевка… Это сейчас там Советский район, Партизанский район и прочее-прочее. Так вот, Комаровка – это самый приличный район города Минска. Сейчас на месте того маленького дома, в котором я родился, стоит филармония.

Родился я в преддверии 1935 года. Как раз в 1936 году моего отца арестовали. Отца я не помню. А вот войну уже помню. Помню, как люди восприняли войну. Должен сказать, что моя Комаровка восприняла войну очень правильно. То есть никто не приветствовал немцев. Было одно семейство, я отлично помню и дом, и место… потом их те же немцы и уничтожили… То есть были всякие люди, но в основном это был замечательный район.

Что я лучше всего запомнил: через несколько месяцев после того, как заняли Минск, организовали гетто, там были евреи. А на нашу улицу из района гетто переехала одна семья, тоже евреи, мы это все видели ясно… И вот почему я горжусь своей улицей, которая исчезла с лица Минска, потому что все знали, что Гарик – еврей, и никто его не выдал. А так бы его расстреляли и всё семейство расстреляли бы. Правило было такое: за укрывательство еврея или за несообщение `– расстрел. Вот поэтому я свою Комаровку очень люблю.

Но моя улица исчезла. Она была, понимаете, такая косая… как Бродвей в Нью-Йорке. Ну, вот в Нью-Йорке это сохранили, эту красоту, а у нас ее пресекли. Поэтому у меня только воспоминания.

А потом я окончил школу. Моя мать была изумительным совершенно педагогом, она никогда мне не говорила: мол, учись хорошо, будь дисциплинированным… Она, видимо, играла на том, что я по природе был тщеславен, и она говорила: «Вот Гарик (тот самый Гарик, про которого я говорил)… Вот он точно медаль получит, потому что он работает, а ты вообще конченый человек». И я этого Гарика ненавидел как мог за то, что он такой чистенький, хорошенький, приличненький. А я… Мама говорила: «А ты вообще все эти лужи здесь истоптал, все заборы; вот вымазался – всё на тебе… А вот Гарик…» И всегда приводила какой-нибудь пример: Гарик, или Алексей, или еще кто-то. И меня такое зло взяло, что я тоже медаль получил.

А еще из детских увлечений у меня было такое… Был один очень умный журналист, и он как-то смог меня заинтересовать, объяснил, что я должен чем-то отличаться от своих сверстников. И я начал писать в газету «Пионер Беларуси». Но редакция это всё преобразовывала, и в школе меня прозвали детбрех, потому что то, как редакция «улучшала»… Это, в общем, было совершенно неприемлемо.

Знаете, каждый год мы собирались с одноклассниками (сейчас осталось мало в живых уже). И всегда мне вспоминали, как меня основательно побили в 6-м классе… У нас была замечательная учительница русского языка. Мы ее ненавидели, потому что она была очень требовательна и могла сказать: «Вы столь косноязычны, что я не знаю, что с вами делать. Если люди узнают, что я вас учила русскому языку, это позор! Я не знаю, как мне выйти на улицу, как мне общаться. Ваше косноязычие можно преодолеть только одним способом – нужно учить то прекрасное, что создала русская литература». И вот она как-то задала нам выучить «На смерть поэта». А следующий урок – на следующий день. И весь класс практически получил «двойки». А я учился очень легко, и мало того, что стихотворение выучил, так еще и с «довеском». В некоторых изданиях был эпиграф (он даже не во всех академических изданиях есть): «Отмщенья, государь, отмщенья! // Паду к ногам твоим: // Будь справедлив и накажи убийцу, // Чтоб казнь его в позднейшие века // Твой правый суд потомству возвестила, // Чтоб видели злодеи в ней пример». И после этого: «Погиб поэт, невольник чести…» Ну, меня и побили, потому что одна была «пятерка», а все остальные «двойки». И сейчас, когда мы встречаемся, они говорят: «Мы тебя побили не за то, что ты выучил, это хорошо, а за то, что ты еще эпиграф придумал».

Наверное, я был образцовым деткором, потому что меня за это в пятом классе послали в «Артек». При том, что в трех первых классах я не учился (война была), я начал с четвертого и окончил его с похвальной грамотой. А в пятом мне надоело учиться, я в это время деткорством занялся. И когда меня позвали в редакцию и сказали, что премируют путевкой, спросили: «У тебя с учебой всё по-прежнему?» Я думаю: скажи им, как у меня с учебой, так они меня шиш пошлют. Я ничего не сказал и побывал в «Артеке», видел Буденного, видел море. А самое главное, что я увидел, – это то, что бывает такая ситуация, когда ешь хлеба сколько хочется и никто не ограничивает. Это был 1945-й, у нас еще голодный год был.

Об университетских годах и научной карьере

– Школу я окончил с медалью. С трудом поступал на физфак, поскольку я был сыном «врага народа» и везде писал просто: «Отец с семьей не живет». Физфак окончил, аспирантуру окончил, кандидатскую не защитил. И мне предложили идти на радиозавод, большую зарплату. Я и пошел. Там у меня, между прочим, было соприкосновение, которое известно всему миру. Я, плохо зная английский, обучал русскому языку убийцу Кеннеди Ли Харви Освальда. Потом в американских книжках написали, что я стукач, что это я воспитал убийцу президента Соединенных Штатов.

Да я никогда с Освальдом наедине и не был. Мы с еще одним парнем были вдвоем – это было предусмотрено правилами. И во всяком случае я ни за что не верил, что это Освальд Кеннеди убил. И уже намного позже, когда поехал в Штаты, я решил: съезжу-ка на то место. Съездил в Даллас, посмотрел это место. Считаю, что это было дело далласской мафии или какой-то более крупной.

На заводе я работал недолго (там был интересный проект, но его не захотели продолжать руководители завода). Я перешел в университет. В 1963-м защитил диссертацию, был молодым, ретивым кандидатом наук, и меня направили в Радиотехнический институт проректором по науке. И именно находясь там, я понял величие университета. Поэтому через три года вернулся в БГУ, и дальнейшая моя жизнь (до политического безумия) была связана с ним.

О начале политической карьеры

– В 1989 году, когда мы «со всей ответственностью» отметили удачную сдачу исследовательской работы и были в хорошем настроении, в состоянии, скажем прямо, легкого подпития, мои коллеги сказали: «Слушай, завтра мы будем выдвигать кандидатов в народные депутаты СССР, пообещай, что ты свою кандидатуру не снимешь». Ну, я взял и пообещал. Назавтра они меня выдвинули, самоотвода я не взял и потом был избран народным депутатом СССР.

Должен сказать, что к этому времени я, оставаясь физиком, работая физиком, пережил очень интересное время. Сначала разинув рот был в восторге от Горбачёва, который в отличие от других членов Политбюро проводил пресс-конференцию и без бумажки отвечал на вопросы зарубежных журналистов. Я подумал: «Гениальный у нас человек появился!» Восторг мой длился ровно два года. А потом началось полное, 100-процентное сумасшествие с Чернобылем.

Позорное выступление Горбачёва о том, что такое Чернобыль. В итоге авария унесла много жизней в Беларуси, потому что, если бы были предприняты нормальные меры, если бы с трибуны союзной, с союзного телеэкрана люди были предупреждены, как надо себя вести… Но здесь Горбачёв показал, что он прежде всего коммунист, а потом уже человек. С той поры я не очень его жаловал.

Когда я потом был избран председателем Верховного Совета Беларуси, поехал в Кремль и встретился с Горбачёвым, отрицательное к нему отношение еще больше усилилось. Почему? Я же думал, что люди такого уровня вообще не ругаются площадным матом, а он… Кстати, за всё время, которое я знал Бориса Николаевича Ельцина, самым страшным его ругательством было: «Ах, мать моя… вся в саже». Вообще же не ругались грязными, как я говорю, словами, только, пожалуй, Тер-Петросян, простите, я и Борис Николаевич Ельцин.

Вот так началась моя политическая жизнь.

– Как сформировались ваши политические убеждения?

– Семья у меня была такой просоветской, что некуда деваться. Хотя отец сидел в тюрьме, мне не очень-то объясняли, что он «враг народа». Но отец и мать – члены Союза советских писателей, мать с 1934 года, отец с 1935-го. Они восхваляли социалистический строй, они были убеждены, что это прекрасный строй. И, вы знаете, отец в первый раз вернулся из Сибири в 1948 году, но его снова туда отправили, и уже окончательно он вернулся в 1956-м. Но в 1964-м вступил в КПСС, считая, что коммунизм – прекрасная идея, только вот подлые исполнители, дорвавшиеся до власти, идею опошлили.

Должен сказать, что мой отец умер в 1991 году, но в лучшем случае в 1990-м он окончательно осознал, что идея порочная.

А я это, пожалуй, осознал в 1974 году. Был таким просоветским и внутренне, и внешне, меня выпускали за границу. Так вот, в 1974-м я был в Кракове. Выхожу в воскресенье в город и вижу, что весь Краков заполонен людьми. Идет колонна, монахи держат какую-то веревку, несут иконы, несут распятия, поют песни какие-то. Оказалось, что это праздник Божьего тела, это было 13 июня 1974 года. Все идут, а потом останавливаются, и красивый молодой епископ произносит проповедь. Голос, звучание, убедительность, аргументация просто фантастические! А у меня одна мысль: «Как его выпустили, почему его не берут, почему не арестовывают? Ведь он такую антисоветчину несет, что дальше некуда. У нас бы он уже давно сидел». А потом я начал задумываться над тем, что он говорил.

Вот у меня книжки стоят – тех, кто был уничтожен, расстрелян без суда и следствия. Мой отец как-то оказался нерасстрелянным, «всего» 20 лет в Сибири, но его друзья были расстреляны. Наша интеллигенция потеряла в общем-то смысл национальный, а в Польше проявились люди, у которых была эта историческая память. И знаете, даже когда я стал председателем Верховного Совета и пытался вести сессию на белорусском языке, то наши ветераны возмущались: «Да говорите нормально!» То есть говорить нормально в их понятии, в их ветеранском мозгу – это было не по-белорусски. Хотя они великолепные люди, они боролись, отстаивали, орденские колодки… Но политическое мышление у них было убогое, до того убогое, что лучше о нем не вспоминать.

Вот такая была Беларусь к началу перестройки. А еще выпить любили, а тут – борьба с пьянством. Вся эта конверсия, преобразования – это очень болезненный процесс, великая путаница.

Переходный период был очень тяжелый. Я вам скажу, что интеллигенция, увы, не сыграла своей приличной роли, потому что для многих белорусских интеллигентов, для творческой интеллигенции Беларусь начиналась в лучшем случае с начала прошлого столетия, в самом-самом лучшем случае – с конца XIX столетия.

– Как развивались события в Беларуси во время путча с 19 по 21 августа 1991 года?

– Объявляется ГКЧП, во главе Янаев. Господи, этого хлюста я терпеть не мог! На Съезде народных депутатов, когда его Горбачёв выдвинул в вице-президенты, я начал презирать Горбачёва. Потому что выдвинуть такого типа в вице-президенты мог только Горбачёв по недомыслию своему природному.

Тогда я Янаеву задал вопрос у микрофона: «Вы кандидат наук. Какая тема вашей кандидатской диссертации?» И, представляете, человек не знал тему своей диссертации. Да, говорит, по троцкизму что-то. «Что-то по троцкизму» у него в кандидатской диссертации. Боже ты мой! Если ты по совести работал, сделал научную работу, да ты умирать будешь – будешь помнить.

Было в общем-то видно, что это выкормыш комсомольской элиты, спившийся, сгулявшийся и прочее. Я его терпеть не мог. Поэтому, когда я услышал, что Янаев во главе…

Меня немножко смутило, что Пуго там был. Мне он казался человеком достойным.

Дальше – Стародубцев… Господи, я с этим Стародубцевым летел в самолете как-то, первый раз в жизни летел первым классом как народный депутат СССР, из Москвы в Вену. Я свой депутатский значок снял, думаю: чего в самолете светиться? Захожу в салон. Стародубцев со своей такой же компанией водку хлещет, гоняют стюардессу… Кошмар!

И вот ГКЧП. Два человека в этой компании мне хорошо известны: один – суперколхозник, а второй – суперкомсомолец. Ничему хорошему не быть. Я на даче слушаю «Радио Свобода», завожу свои «Жигули» и приезжаю в Минск. Иду к председателю Верховного Совета (я тогда был первым замом) и говорю: «Николай Иванович (Дементей. – Прим.), надо созывать сессию Верховного Совета. Плохо всё». Он: «Да что вы, Станислав Станиславович, я вот звонил Лукьянову, там всё в порядке, никаких недоразумений. Ну, вы же понимаете, сам Лукьянов мне сказал…» Я думаю: «Но ведь Лукьянов наверняка в этой шайке, потому что одного поля ягоды». Дементей этого не понимал или не хотел понимать. Короче говоря, сколько мы его ни уговаривали, сессию он не созвал.

Потом многие ему это припомнили. Тот же Зенон Позняк. Я, кстати, очень уважаю Позняка, потому что политик он плохой, а историк, археолог, исследователь Куропат замечательный. И порядочный человек.

В конце концов 26 августа собирается сессия, и здесь уже Николаю Ивановичу Дементею некуда податься, кроме как в отставку. Я стал исполняющим обязанности, а потом и председателем Верховного Совета.

– Как вы стали председателем Верховного Совета Беларуси?

– Ответ простейший: нет ничего более никчемного, чем коммунисты в состоянии страха.

– Как вы относились к возможному запрету и суду над КПСС?

– Я думаю, что нужен был суд и запрет компартии. Перечитайте вступление, которое написал Яковлев к «Черной книге коммунизма», – по-моему, там достаточно оснований для того, чтобы осудить и запретить. Но, наверное, сейчас этот вопрос ушел… Сейчас коммунисты рисуют из себя коммунистов парламентского типа, но когда они озлобевают, то вдруг начинают рычать на меня: ты Советский Союз разрушил. Философия, ментальность – это ведь изменяется слабо.

– Была ли вероятность, что события в Беларуси будут развиваться так же, как в Вильнюсе, Тбилиси и Риге, то есть политическая оппозиция будет подавлена советскими войсками?

– Абсолютно исключено! Понимаете, из нас давно вышибли белорусскость. Таким репрессиям, которым была подвержена белорусская национальная элита, не была подвержена национальная элита ни одной другой бывшей советской республики. Я вам приведу только один пример: в 1937 году была такая акция НКВД – в России, в Украине и в Беларуси примерно в один и тот же день, а точнее в одну и ту же ночь, фактически без суда и следствия по решению каких-то этих самых никчемных, подлых органов расстреляли по 400 интеллигентов, соответственно: в России – пишущих на русском языке, ну, то, что не нравилось большевикам, в Украине – то, что писалось на украинском языке, в Беларуси – то, что писалось на белорусском языке. А теперь посмотрите по количеству граждан. В России было в 15 раз больше жителей, в Украине – в 5 раз. Поэтому на Беларуси это сказалось совершенно губительным образом.

Многие считают, что у нас была фактически генетически ослаблена белорусская национальная интеллигенция, тем более что были и другие меры, которые предпринимала наша «любимая» коммунистическая партия. Наших хороших лидеров отправляли работать куда-то в другие места, хороших рабочих – тоже. Иногда с повышением, но отправляли работать в другие республики. То есть та смесь, из которой должен был получиться этот мешаный союз, на Беларуси сказалась очень тяжело. И поэтому ничего подобного тому, что произошло в Вильнюсе, в Беларуси быть не могло. Там было очень хорошее чувство национальной солидарности – в Литве, Латвии, Грузии. А у нас не было. И в принципе не могло быть, по моему убеждению.

О развале СССР

– Было ли у вас предчувствие распада СССР?

– Никак не могу понять, почему все подталкивают меня к тому, чтобы говорил, что были какие-то предчувствия по развалу Советского Союза. Нет, никаких предчувствий у меня не было. Я совершенно сознательно пригласил Бориса Николаевича Ельцина в Беловежскую пущу на охоту. Зная, что этот человек по-настоящему великой души русской, мы с Кравчуком (Леонид Кравчук – экс-президент Украины. – Ред.) думали решить с ним важные вопросы. Сам я в охоте ничего не понимаю, никогда не охотился. Но думал, что после мы, простите, выпьем, закусим, поговорим по-человечески. Я скажу: «Борис Николаевич, у нас так плохо с нефтью и газом, денег нет, мы тоже сторонники либеральной экономики, мы сторонники рынка, но денег у нас нет». Что Гайдар – великолепный человек, но если пойдем чисто по его рыночной схеме, то беда. У меня было одно желание – выровнять эту ситуацию, чтобы Беларусь не замерзла зимой 1991–1992 года. Но там оказались люди более мудрые, чем я.

В итоге из общих разговоров вырисовалось следующее. Что, не определив наш статус, мы можем только обращаться к Горбачёву с просьбой повлиять на всё, что можно, чтобы получить больше нефти и газа, хотя Горбачёв уже ничем не управляет. И в какой-то момент прозвучала феноменальная совершенно фраза Геннадия Бурбулиса, которая, собственно, изменила ход этого беловежского совещания. Фраза о том, что СССР как субъект международного права и геополитической реальности прекращает свое существование.

И вдруг оказалось, что мы все согласны с этой фразой, что мы согласны под ней подписаться. А раз согласны, то она не может повиснуть в воздухе. Надо же сказать, что мы будем делать с международными отношениями, что мы будем делать с межнациональными отношениями, что мы будем делать с экономическими отношениями, что будем делать с нашей военщиной и с этими ощетинившимися на весь мир ракетами. И мы начали рассуждать. В итоге решили, что надо сделать соглашение, которое дало бы ответы на все эти вопросы.

И мы сказали так: вот вы рабочая группа, вы обязаны сделать то-то, вы – это, вы – то… Сформулировали задание на ночь группе из суперэкспертов – Бурбулис, Гайдар, Шахрай, и украинская делегация была, и белорусская неплохая. В общем, мы четко сформулировали задание и пошли спокойно в баню.

Поэтому предчувствовать развал СССР, мне кажется, было просто невозможно. Это тот случай, когда количество (простите, что марксистско-ленинской философией) переросло в новое качество.

«Прекращает свое существование…» Я с сегодняшних позиций думаю: «Господи, какие мы герои были!» А тогда я никакого такого героизма и ничего этого не чувствовал.

Я был точно такой же зашоренный, как большинство советских людей. Ставить вопрос о том, чтобы разделить Советский Союз на части, даже в августе 1991-го, даже после путча, когда он фактически уже развалился, но развалился по Макиавелли, то есть перестал быть управляемым… Монархии распадаются, когда они перестают быть управляемыми, это, в общем-то, азы политологии. Но мне мысль даже такая не приходила, что можно заявить о том, что теперь мы отдельные и независимые. Ведь лицемерно независимыми республики были и ранее, формально в СССР мы были республиками, имеющими право выхода и прочее-прочее.

Я сам себе готов медаль дать за то, что собрал тогда Ельцина и Крачука в Беловежской пуще. Это я точно вам говорю. Но я их собрал не потому, что предвидел. Я чувствовал, что что-то должно измениться, но такой замашки у меня не было даже за два часа до встречи в Вискулях.

– Почему из всех лидеров советских республик вы пригласили в Беловежскую пущу только Ельцина и Кравчука?

– Абсолютно непонятный вопрос. Нам нужно было иметь нефть и газ, и Украине точно так же. Источник один. А что нужно было иметь, допустим, славному Узбекистану, Таджикистану и прочим, это, простите, нас мало волновало. Я вам еще раз говорю: мотивацией приглашения было желание попросить Ельцина отнестись к нам благосклонно.

Кроме того, проблематичным был вопрос с Кравчуком. Потому что трехсторонние переговоры гораздо сложнее вести, чем двусторонние. Но у нас с Кравчуком, у Украины с Беларусью были общие интересы, схожие. Кроме того, это как бы была гарантия того, что мы, достойные люди, берем на себя какие-то обязательства по отношению к России. При свидетелях. Тройной такой договор, который все должны выполнять. Мне казалось, что это хороший вариант.

Сначала я пригласил только Бориса Николаевича Ельцина. А потом Вячеслав Кебич, наш премьер, посоветовал пригласить и Леонида Кравчука. Ну, я и попросил, чтобы он связался с Кравчуком, точнее – с Витольдом Фокиным, премьер-министром Украины. Хотя Кебич потом так лег под Лукашенко, что писал, будто вся затея Беловежских соглашений – моя, что это была тщательно продуманная акция и что вообще я Союз развалил. Это он в книге «Искушение властью» писал. Ну, меня власть не искусила. У меня остались старые друзья, старые привычки. И, кстати, никто из друзей меня не предал.

Кебич – это моя гигантская ошибка. Потому что я в общем-то считал его очень достойным, очень порядочным человеком, но оказалось, что он нормальный коммунист, как и все коммунисты, бдел о своих личных интересах больше всего.

– Была ли возможность сохранить СССР?

– Ни в коем случае! Тогда была возможность только идти бедным на богатых или устраивать драку по национальному признаку. Потому что в республиках считали, что их грабит Россия, Россия считала, что ее грабят республики. Да и между республиками были определенные недоразумения, старые обиды. Даже у нас поднимали вопрос о том, каковы наши отношения с Литвой. Это, в общем, ведь сложный вопрос: почему Литва имеет такую территорию, как сегодня? У нас были депутаты, которые еще на Съезде народных депутатов СССР (допустим, Семенов) поднимали вопрос о том, что Вильнюс вообще не принадлежит Литве, что это старая национальная столица Беларуси, центр белорусской культуры и так далее, и так далее. И здесь много правды. Поднимались такие вопросы, которые привели бы к великой драке. И пример того, что могло получиться, – Югославия. Уж там они так чехвостили друг друга, что дальше некуда. И до сих пор еще не разберутся, кто, кого, за что и сколько. Поэтому я думаю, что мы собрались в нужное время в нужном месте. И хотя некоторые говорят, что это было гениально – предвидеть, рассчитать, но, увы, этого не было.

– Иными словами, судьба СССР была решена за несколько часов?

– Нет, не за несколько часов. Ночь работали над проектом. В итоге рабочая группа представила проект из 18 статей. Мы где-то часа четыре, а может быть, и пять (сразу после завтрака) сели его обсуждать и к 15 часам с минутами закончили. Ни одна статья не прошла без обсуждения и доработки, кроме той коронной фразы Бурбулиса. То есть пока мы консенсусом, шесть человек, не принимали формулировку, шло обсуждение.

Шестеро тех, кто утверждали, это были все первые лица – Ельцин, Кравчук и я, и вторые лица: Бурбулис – госсекретарь, Фокин – премьер-министр, Кебич – премьер-министр.

– Почему о том, что СССР больше не существует, вы сообщили сначала Джорджу Бушу и лишь потом Михаилу Горбачёву?

– Это, знаете, старая история, которую расслюнявил Горбачёв. Это история, которая в моем понимании демонстрирует, что такое Горбачёв и что такое его окружение.

Мы собрались вшестером, а потом решили так: главы государств решают всё. Ельцин и Кравчук (я даже не помню, кто первый) говорят: «У тебя хорошие отношения с Горбачёвым, иди и звони ему первым. Объясни».

А я говорю: «Борис Николаевич, у вас хорошие отношения с Бушем, вы после меня звоните Бушу». Так и договорились. Я первым звоню Горбачёву, Буш – второй.

Я набираю спецсвязь, тройка. Это, в общем, такая секретная хорошая связь, по которой я должен был сразу попасть на Горбачёва. Но попадаю то ли на дежурного офицера, то ли на коммутатор. Меня спрашивают: «Кто такой?» Пока докладывали, пока еще что-то спрашивали… Короче говоря, было несколько процедур соединения до того момента, как трубку взял Горбачёв. А Ельцин, видя, что я уже с кем-то разговариваю, начал звонить Бушу. И соединение произошло молниеносно. Притом громко, его переводил Козырев, он на параллельной трубке сидел, то есть всем было слышно и понятно, как и что он говорит.

Поэтому, когда я начал разговор с Горбачёвым, Ельцин уже вовсю беседовал с Бушем. Я объяснил суть нашего решения, сказал, что мы решили вопрос с ядерным оружием, что никакой напряженности международной не создаем. А он таким менторским тоном: «А вы можете представить, что об этом скажет международная общественность?» Ну, я думаю: раз ты такой умный, так я же тоже вообще-то не лыком шит. И говорю: «Могу представить. Вон Бушу звонит Борис Николаевич, и ему это нравится». Здесь была немая сцена.

Да, и еще одна особенность. Горбачёв с первого же дня обращался ко мне на «ты», а здесь – на «вы» и с той поры на «вы».

– Что бы вы изменили в Беловежских соглашениях сегодня?

– Абсолютно ничего! Я считаю этот документ просто идеальным. Я очень им доволен. У меня было только одно большее достижение в политической жизни, чем Беловежские соглашения, – это ставший возможным на базе Беловежских соглашений вывод ядерного оружия с территории Беларуси, как стратегического, так и тактического. Вот здесь уже я могу считать себя в значительно большей степени автором и предложения, и осуществления. И когда мне говорят: «А может, это не так?» – я говорю: ну, представьте, что у Лукашенко было бы сегодня ядерное оружие. И здесь все согласны со мной – и россияне, и антироссияне.

(Продолжение в следующем номере.)

Публикация из № 37 газеты “Народная Воля”. Подписаться на газету.

Поделиться ссылкой:

Падтрымаць «Народную Волю»