Глафіра Жук

Как я, журналистка «Народной Воли», провела месяц в центре изоляции правонарушителей на улице Окрестина в Минске

Чуть больше месяца назад я стояла «лицом к стене, руки за спину». Перед глазами – кислотно-зеленые стены, а в голове вопрос: «Интересно, какого цвета стены в камере? Только бы не такого же». К счастью, желтые. Пока сидела, представляла, что это своеобразное солнце. Мелочь, но важная. Потому что лучи солнца в камеру через малюсенькое окошко почти не проходят.

Меня задержали, когда я пришла на маникюр. Салон красоты находится недалеко от дома – буквально одна остановка. Вначале я думала пойти в длинном платье и черных туфлях-лодочках, но в последний момент вдруг передумала. Выбрала рубашку, джинсы, кроссовки.

Мастер обработала мне руки антисептиком, взяла инструмент и прямо в этот момент за моей спиной нарисовались трое мужчин. Они представились, показали удостоверение и сказали: «Глафира Дмитриевна, пройдемте с нами». Сообщили, что я задержана в рамках административного дела. Как позже оказалось, за то, что, когда начинался суд над группой студентов, пришла поддержать их и написать репортаж в «Народную Волю».

Те, кто меня задерживал, вели себя вполне корректно и даже подали руку, когда я выходила из их микроавтобуса.

Я уточнила: почему меня задержали именно в салоне красоты, ведь я половину субботы провела дома, и если бы пришли туда, то по крайней мере смогла бы взять с собой самое необходимо. «А так неинтересно!» – ответили мне.

В РУВД Московского района кроме рутинного оформления бумаг немалую часть времени заняли разговоры. Например, один из сотрудников милиции, у которого на полках стояло много разных благодарностей и дипломов, рассказал, что в свое время хотел поступать на факультет журналистики. Но испугался: вдруг не хватит баллов? Теперь он задумался о втором образовании. И, возможно, будет поступать на факультет журналистики.

Я ответила, что, безусловно, нужно пробовать, и, если получится, – вторая полка для наград от провластного Союза журналистов точно понадобится.

– Ты журналист «Народной Воли»? – поинтересовался он.

В тот момент мне вспомнилась лекция, на которой преподаватель университета говорил: если стыдно за место работы, оттуда нужно уходить. Поэтому я расправила плечи и гордо сказала: «Да!»

Когда мы вышли из кабинета, коллега милиционера уточнил у него: «Куда ее ведешь?». «На расстрел», – сказал он и улыбнулся. Я не засмеялась, но вспомнила лекции по русской литературе, когда рассказывали о героях произведений, которые умирали свободными.

Потом мне дали позвонить родителям. За это спасибо!

Из РУВД меня отвезли не в изолятор временного содержания, а сразу на Окрестина. Именно там я и осознала, что одета в легкую рубашку и джинсы. В этот самый момент сотрудник милиции уточнил: а холодно не будет? И предположил, что, вероятно, в камере будет одеяло. Если бы!

Досмотр, опись вещей, лицом к стене – и вот я в камере. Желтые стены, две шконки, и много людей.

– Привет! Проходи. Ты в рубашке… Ничего, найдем тебе что-нибудь, –сказала одна из девушек и вручила мне носки.

К слову, они оказались «журналистскими»: до меня в них сидела журналистка Любовь Касперович.

В камере, рассчитанной на двоих, было больше десяти человек, в этот день как раз в кране появилась горячая вода. Одна из женщин дала мне зубную щетку – у нее их было две, спать положили в самом теплом месте – посередине камеры, на полу, между людьми, чтобы было теплее.

Свой 20-летний юбилей я встретила необычно – за решеткой. Именно в день рождения был суд. Хотя изначально планировалась вечеринка с друзьями, и даже накануне был заказан трехкилограммовый торт. Но всё пошло иначе. У сокамерниц каким-то чудом нашлась бутылка минералки. Открыли, представили, что это шампанское, а в обед чокались компотом. Но самый главный «подарок» меня ждал на суде – 30 суток административного ареста от судьи Татьяны Мотыль.

Весь свой срок я спала на деревянном полу. Сначала было твердо, буквально на следующий день на теле появились огромные синяки. А потом привыкла.

А еще был карцер… После двух суток в нем на холодной плитке деревянный пол в камере вспоминался уже как почти мягкий.

Карцер – это помещение, где есть табуретка, вмонтированная в бетон, туалет без дверей и одни деревянные нары. К слову, почему мы оказались в карцере, – остается только догадываться… Формально – за то, что на дне одной из тарелок была нацарапана какая-то надпись. Ее мы даже и не заметили, ведь в тарелке был суп…

В карцере, когда ложилась спать на пол, стыли ноги… Я люблю спать на животе, под него клала тоненький свитер, который мне оставила сокамерница. Какое-то время он меня спасал, но вскоре я простыла. На утреннем осмотре врач посмотрела горло, насыпала мне в ладонь горсть антибиотика и дала пару таблеток от температуры. На этом лечение закончилось.

В нашей камере была женщина с грыжей. Она не могла сидеть, у нее постоянно болела спина. Все свои пятнадцать суток она пила обезболивающее…

После холодного карцера мы спасались от внезапной жары… В камере было приоткрыто окно, но дышать всё равно было нечем. В какой-то момент мне казалось, что теряю сознание. Мы наливали из-под крана холодную воду в бутылки, раздевались до белья, мочили волосы, руки, лицо. В камере были видеокамеры, и, ясное дело, раздеваться перед ними совсем не хотелось, но другого выбора не было. Так становилось легче хотя бы на несколько минут.

Через нашу камеру за это время прошло немало сидельцев. В разные дни там находилось от семи до пятнадцати человек. Нас переводили то в двухместную, то в четырехместную камеру. Однажды к нам перевели женщину, которая ранее была осуждена по уголовной статье за кражу. Она зашла, осмотрелась и, когда поняла, что ни матрасов, ни подушек, ни одеял у нас нет, начала стучать в двери и кричать: «Помогите, я с политическими!» Это означает, что спокойно посидеть не получится: личный осмотр три раза в день, отсутствие душа, прогулок (за всё время на свежий воздух вывели лишь однажды), много людей в камере, свет 24 часа в сутки, сон на полу, отсутствие книг, передач и две ночные побудки – в два и четыре часа ночи, во время которых заключенный обязательно должен встать на ноги и назвать фамилию, имя, отчество. Через несколько дней женщина, что так боялась остаться в нашей камере, стала чаще употреблять в разговорах слова «спасибо» и «пожалуйста», играть с нами в «крокодила» и ассоциации. А когда уходила, крикнула соседней камере, в которой сидела раньше: «Так они нормальные люди, эти политические!»

В какой-то момент мне казалось, что теряю сознание
За месяц администрация изолятора, к сожалению, не отдала мне ни одной передачи от родных и друзей. Их мне выдали, когда я выходила на свободу.

Глафира ЖУК

Публикация – из № 50 газеты “Народная Воля”. Полный выпуск газеты можно скачать по ссылке.

Поделиться ссылкой: