«Ева» и экскурсовод, или Как арестованная коллекция картин лишила человека работы

88
Никита Монич. Фото Олеси Лазаревой, teenage.by

Известный в Минске искусствовед-востоковед Никита Монич, на чьи лекции с удовольствием ходили взрослые, а на экскурсии – дети и подростки, вынужден был недавно уволиться из Национального художественного музея. Он был поставлен перед выбором: или снимает из социальных сетей свое стихотворение в защиту арестованной коллекции «Белгазпромбанка», или уходит. На все четыре стороны. Он выбрал второе. Говорит даже, что сам предложил этот вариант директору музея В.Прокопцову, так как не хотел ставить под удар любимый музей.

В интересное время живем, товарищи: Никита Монич ведь не первый с начала предвыборной президентской кампании человек, который отважно пожертвовал рабочим местом в госучреждении, но не отказался от своего мнения. Вот вам и представитель самой тихой профессии, «музейная крыса». Но, оказывается, со стальным стержнем внутри.

– Вы не испытывали желания уехать из страны в последние недели? Что делается в родной Беларуси: аресты, задержания, увольнения!..

– Грустно невероятно! Плохо, но… Если все уедут, то кто останется?

– Но человек так устроен, что прежде думает о себе. Впрочем, вы, наверное, не ожидали такой реакции на свое стихотворение в «Фэйсбуке» и о своей карьере, кажется, не подумали.

– Подумал! Человек ведь все делает ради своего комфорта, он даже жертвует жизнью, потому что в ту минуту ему так правильно. Я подумал, что если не выскажу своего мнения об захвате картин, то мне будет очень стыдно.

– Много людей из музея стали на вашу защиту? Публично, наверное, из ваших коллег никто.

– Зачем публично? Увольнение – это мое решение. В музее люди работают не за деньги. В музее люди работают потому, что любят это место, потому, что не видят себя в другом месте. Естественно, что музей для них слово с большой буквы. Он больше, чем я, рядовой сотрудник.

– А есть ли в истории такие случаи, когда все за одного?

– В истории есть разное. Поймите, для людей, которые служат в музее, он важнее, чем я, или мой бывший директор, или политическая ситуация. Нет, музей не над политикой, потому что часто оказывается ее жертвой. Но коллекция любого музея – она, знаете ли, из другой реальности. Мы с ней соприкасаемся, но не мы ее хозяева, мы ее лишь обслуживаем. А Владимир Иванович Прокопцов поступил так, как он поступал всегда. Я проработал в музее восемь лет, и за это время с десяток человек, преданных музею всей душой, людей, которые могли бы быть его будущим, по разным причинам ушли из коллектива. Владимир Иванович не плакал ни по кому. Вопрос не в этом. Он чиновник. Хороший чиновник, очень эффективный. У него есть большая мечта – построить музейный квартал. Он за нее бьется много лет подряд. Я не согласен, что ради этого приносится в жертву много другого: наука, закупки для расширения и развития коллекции… Мне, например, жаль, что за восемь лет для азиатской коллекции было куплено всего один или два предмета. И русская коллекция не развивается. Развивается только современная белорусская. Но это, впрочем, уже кто как видит музейную политику…

– То есть ваше стихотворение не политический манифест? Но почему тогда, как вы думаете, так жестко реагировала на него власть?

– Стих связан не с арестом Виктора Бабарико, а с исчезновением «Евы» Хаима Сутина из публичного пространства. Это одна из главных картин коллекции «Белгазпромбанка», которая вся сейчас находится под арестом. Я считаю подобные действия незаконными. Виктора Дмитриевича я очень уважаю, лично знаком, но спусковым крючком для моего высказывания, повторяю, стало то, что артефакты – самое важное для меня – начинают использовать для грязных политических игр. По сути, коллекция картин сейчас в заложниках.

– А знаете, немало художников обижены на Бабарико за то, что он, как руководитель банка, покупал и собирал не национальную коллекцию, а картины эмигрантов, принадлежащих к так называемой Парижской школе.

– В принципе, от художников я жду хороших произведений и никогда не жду хороших слов. У них другое медиа – холст, краски. У музейщиков вообще есть такой черный юмор: хороший художник – это мертвый художник. Потому что он сам себя уже не дискредитирует. Если посмотреть на уровень образования творческих людей в изобразительном искусстве, то он за ХХ век упал катастрофически.

– А разве можно хорошо писать картины и не быть широко образованным человеком, не быть гражданином?

– Примеры такие есть. Тем более что чувство цвета и композиции даются от природы или нарабатываются долгим трудом. При этом художник может быть ультраправым, и то, что он говорит, чудовищно, но то, что пишет, – талантливо. Пример? Французский художник-таможенник Анри Руссо: обвинить его в образованности сложно. Или Гюстав Курбэ. Он высокомерно заявлял, что рисует, как Бог. При этом, если вспомнить о его роли в Парижской коммуне… Хотел хорошего, но не получилось.

– Вот и белорусская творческая интеллигенция не встала пока плотными рядами на защиту гражданских прав и свобод. Большинство отмалчивается.

– От своих коллег я получил огромное количество слов поддержки. Но публичная сфера у нас сейчас – это пространство уязвимое.

– А что сказала ваша семья?

– Есть важный момент: полставки в музее – это не очень большие деньги. Как, впрочем, и целая ставка. Даже с доплатой за знание иностранных языков (а это, кажется, рублей семь или одиннадцать – но эту цифру надо проверять). Причем больше, чем за два языка, сотруднику не доплачивается. Знай хоть пять, хоть шесть иностранных…

– А вы сколько языков знаете?

– Три: испанский, английский и французский.

– То есть без куска хлеба вы не боитесь остаться?

– Я экскурсовод-кочевник, а хорошие выставки открываются не только в Национальном музее, и всюду нужны специалисты. Жизнь не останавливается. А я человек пластичный.

– Что ждет Беларусь впереди, как вы думаете?

– Слушайте, во-первых, биология на нашей стороне. Во-вторых, как востоковед, скажу: если очень долго сидеть на берегу реки, мимо проплывет труп вашего врага. И третье. Реальная суть конфликта лежит в плоскости времени. Мне кажется, сейчас мы имеем локальную временную аномалию: в 2020 году взаимодействует и борется, условно говоря, двадцатый век с двадцать первым. Двадцатый – это наше государственное устройство с вертикальными методами взаимодействия и иерархическими построениями структур управления. Со всем его технологическим укладом: с телевизором, а не с интернетом, с идеей индустриальных городов – районы спальные, административные, и так далее. Но в этом городе уже родилась прослойка века двадцать первого: это цифровизация, автономность, гибкость, горизонтальные связи, соцсети, космополитический опыт восприятия мира. И эти два века сейчас конфликтуют. Но контроль над ресурсами и силовыми структурами пока у века двадцатого.

– И все-таки ваш прогноз?

– На стороне двадцать первого века – сам XXI век. Да, главный вопрос, который волнует его представителей, это вопрос «когда?». Но точно прогнозировать не берусь, меня достаточно хорошо учили на факультете международных отношений БГУ, чтобы я понимал, что нельзя ничего прогнозировать, если ты не специалист.

– Я слышала от ваших коллег, что вы отличный специалист-востоковед, но еще большую славу снискали на экскурсиях для детей. Вспомните самые интересные вопросы от ребят, которые ставили вас в тупик, например.

– О, это было не раз! Дети – самая свободная аудитория, самая интересная аудитория. Но мне больше нравятся варианты их ответов. Однажды я остановился перед картиной «Разоблачение Одиссея» итальянского художника рубежа XVII – XVIII веков Антонио Дзанки и спросил у ребят, что здесь, по их мнению, изображено. Один мальчик ничтоже сумняшеся уверенно ответил: «Здесь все понятно: боги обсуждают, рожать ли Иисуса Христа!» В общем, после детей водить экскурсии со взрослыми – это «так и быть, теперь уж с вами». При том что дети безжалостны: если ты неинтересен, у тебя, чувак, есть тридцать секунд. Если не сумел завладеть вниманием, потом их рядом с тобой просто нет.

– Как вы думаете, исчезнет ли профессия экскурсовода? Есть наушники, есть всезнающий Гугл. Зачем посетителям музея экскурсовод?

– Мне кажется, произойдет удивительное – трансформация профессии. Она уже, в принципе, происходит. Долгое время экскурсовод был носителем знания, цифр, дат. Он был информационным посредником между зрителем и искусством. Но вы правы, сейчас у каждого в кармане есть все цифры мира: посмотрел, загуглил – и все понял. Поэтому сейчас моя сверхзадача – научить видеть искусство, сделать из детей или взрослых настоящих музейных потребителей. Показать, как устроено искусство, куда здесь смотреть. И в конце концов стать зрителю ненужным. То есть дать человеку необходимый бэкграунд, чтобы потом в музее он обходился без тебя. Экскурсии – это, в принципе, «лягушатник», место, где тебя учат плавать в море искусства. И вымрут только те экскурсоводы, которые ничего не могут передать, кроме дат.

– А что еще надо передать?

– Как что? Внутренний огонь!

***

Газета “Народная Воля” № 58 (4516)


Няма запісаў для адлюстравання