«Бандитствовать в Гомеле я не хотел…»

— Из родного Гомеля я уехал в конце 90-х, — начинает рассказ Шкляров. – Отчасти из-за того, что здесь, на Родине, я не видел для себя никаких перспектив. Учился я в принципе неплохо, отлично знал немецкий – был победителем республиканских Олимпиад по этому предмету, что открывало передо мной многие двери. Например, я мог бы без экзаменов быть зачислен в минский «иняз» или на факультет международных отношений в БГУ. Но, в столицу я тогда не поехал, остался в Гомеле – с родителями. А там, в университете имени Скорины, как раз открыли первый набор «иняза». Туда я и поступил. Одновременно с учебой я много работал – переводил для нескольких немецких фондов, которые занимались благотворительностью и привозили сюда гуманитарную помощь. Завёл связи – ездил в Германию на практику. А в конце 90-х в Гомеле ситуация была плачевной, пути было два: или заниматься «челночным» бизнесом и стоять на рынке, или закачать в кости вазелин и идти «бандитствовать». Меня, честно признаться, оба эти варианта не вдохновляли – я выбрал учебу. Подал заявку на стипендию в несколько немецких фондов, одну из них удовлетворили. Но для того чтобы меня отпустили из Беларуси, нужна была санкция Министерства культуры – я был, чуть ли не первым белорусом, получившим право на такую стипендию. В Минкульте мне «визу» не поставили с той мотивацией, что «вы и так всего добьетесь сами, без нашей помощи». Позиция Минкульта оказалась странной, ведь стипендию мне платила немецкая сторона, но белорусы решили, что я «лицом не вышел» уезжать из страны. Тем не менее, на свой страх и риск, я уехал. Без денег, без работы. Первое время в Германии было тяжеловато: я работал то на заводе, то в «Макдональдсе» и параллельно учился. Германия не признала ни одного моего белорусского зачета и экзамена – пришлось учиться с нуля. Первое образование, которое я там получил, было филологическим, а потом я получил образование политолога и социолога.

«Пришел в штаб Обамы и сказал: хочу у вас работать!» Эксклюзивное интервью с Виталием Шкляровым
Фото с Facebook.com

— То есть вы уже тогда видели себя политтехнологом?

Тогда-то и профессии на Западе такой не было. Политология в университете – это набор каких-то прикладных дисциплин, когда ты читаешь работы философов – Платона, Макиавелли или современников и рассуждаешь над лучшим устройством государства. К тому, что я занимаюсь сейчас, мое образование не имеет никакого отношения. Мне предлагали работу на кафедре политологии в одном из лучших университетов Европы – в Бремене, но, что называется, не срослось. Некоторое время я занимался  стартапами и даже шоу-бизнесом. А работа в области политтехнологи началась после моего переезда в Вашингтон.

«За победу Обамы на выборах я не получил ни копейки»

— Как вы оказались в предвыборном штабе Барака Обамы?

 В Вашингтон я переехал по семейным обстоятельствам — жена у меня американка. А в Вашингтоне кроме политики и дипломатии заниматься особо нечем. Комичность ситуации была в том, что я не говорил по-английски. А Обаму я впервые увидел в Берлине, в 2008-м. Тогда он приехал в одну из своих не многочисленных зарубежных поездок, именно в Берлин. Там он произнес свою знаковую речь про «ветер перемен». Это меня впечатлило. Тогда я подумал: черт возьми, вот же перед людьми стоит молодой харизматичный политик, эмоциональный, улыбающийся, живой. Для меня, человека, выросшего в системе, где «лидеров нации» выносят из своих кабинетов вперед ногами и лишь после того они уходят со своих должностей – это был прорыв, перелом. В «совке», где среди моих знакомых не было ни одного человека, который хотел бы заниматься политикой. Во властные кабинеты попадали сплошь «номенклатурщики». Политика по-советски или постсоветски — это скучно и неинтересно. На Западе всё по-другому. Я захотел узнать, как это работает там. Стал в этом разбираться, что-то читать…

Начитавшись, попытался устроиться на работу – разослал резюме во множество организаций – оттуда ни ответа, ни привета. Ноль. Долгие месяцы я бился лбом в закрытые двери. Я привык к советскому стереотипу мышления, чтобы стать дипломатом, нужны связи.

И понял, что двигаться вперед мне мешает собственное эго – я же хотел получать за работу много-много денег. Сразу. А так не бывает. В итоге супруга убедила в том, что не важно, сколько я буду получать, важно, что я буду работать там, где хотел. И в один прекрасный день я просто пришел в предвыборный штаб Барака Обамы и сказал: я хочу у вас работать!

«Пришел в штаб Обамы и сказал: хочу у вас работать!» Эксклюзивное интервью с Виталием Шкляровым
Фото с Facebook.com

— Как вас без знания языка туда приняли?

— Я ж не претендовал на должность главы его предвыборного штаба в Вашингтоне. Я пришел туда обычным волонтером. Было бы круто сказать, что я какой-то особенный и поэтому меня туда взяли, но это не так. Туда брали всех.

И я начал «волонтерить». Мне доверили самую «дикую» работу из всех возможных – в мои обязанности входили «холодные» звонки. Это когда ты звонишь незнакомому человеку и рассказываешь про то, какой ваш кандидат молодец. С моими «знаниями» английского, я, естественно, попадал в анекдотичные ситуации. Сперва я вообще не понимал, что отвечают мне люди. Они же говорят быстро. А я говорил медленно. На английском, с белорусским акцентом: «Хэлоу, май нэйм из Виталий. Ай эм колинг фром зэ прэзидент офис». Из-за непонимания того, что мне отвечают, я часто просил собеседника повторить фразу. За что меня неоднократно посылали по известному адресу…»

А самое забавное в том, что в офисе, где мы работали, висела большая доска, где записывалось, кто и сколько звонков сделал за смену. Результаты были приблизительно такие: Джон – 50 звонков, Питер—20, Виталий – 2. Ничего у меня не получалось. Я думал: ну всё, закончилась для меня работа в политике и весь шарм берлинского «спича» Обамы быстро развеялся.… Было тяжело, но я не сдавался. Я ходил на эту работу снова и снова. И со временем у меня стало получаться – я стал вовлекать своих абонентов в предвыборную кампанию Обамы. То есть люди, которым я рассказывал свою историю, о том, как приехал в США за 10 тысяч миль, чтобы помочь Обаме избираться, а раз приехал я, то и вам неплохо было бы к нам прийти, стали приходить в офис и подключались к работе. За пару недель количество волонтеров благодаря моей работе увеличилось, я стал получать какую-то зарплату. И пошло-поехало. Через некоторое время меня «выдернули» из вашингтонского штаба Обамы и перевели в другой штат – Висконсин. Работал я в городе Грин-Бей. Это была моя первая, самостоятельная избирательная кампания. Я был начальником предвыборного штаба Барака Обамы – с бюджетом и правом нанимать людей на работу.

— Удалось добыть победу Барака Обамы в Грин-Бее?

Город Грин-Бей в США знаменит двумя вещами: местной командой по американскому футболу, во время домашних матчей которой он просто «вымирает», потому что все его жители находятся на стадионе и тем, что именно оттуда родом Пол Райан, чья кандидатура рассматривалась соперником Обамы Митом Ромни на пост вице-президента. Сами понимаете, шансов, склонить штат Висконсин, проголосовать за Обаму у меня было немного.

К тому же я не знал, где и как снять офис, как нанимать на работу людей, где их найти, как платить им зарплату… Я справился, помогли славянские черты характера – я наступал своим подчиненным на пятки, контролировал каждый их шаг, в США это не принято, но по-другому было никак. Выдерживали не все. В конечном итоге, в 2012-м штат Висконсин на выборах проголосовал за Барака Обаму.

Кстати, после победы Обамы я не получил за это ни копейки. Платить за победу кандидата там не принято. Достижением считается сам факт этой победы. Тогда люди со всей страны съезжаются в Вашингтон, кто-то получает какие-то должности. Я на должность не претендовал, работать в аппарате Обамы по закону не мог (остаюсь гражданином Беларуси), поэтому каждый новый успех я расцениваю просто как пропуск на новую работу.

«Люди устали от лицемерия в политике»

— Несколько последних лет вы работаете в России. Сейчас в статусе советника Ксении Собчак, которая заявила о своих президентских амбициях. Как вам с ней работается?

—  Начну с предыстории. На протяжении нескольких последних лет я активно работаю с российской оппозицией – либо веду какие-то избирательные кампании, либо консультирую. Собчак мне позвонила сразу после того, как в Москве закончились выборы в Муниципальное собрание. Для понимания: в Москве – 125 районов – это 1525 депутатских мандатов. Мунциципалитеты в российской столице не имеют полномочий для законодательной инициативы, но есть при этом одно большое но: без подписей муниципальных депутатов человек не может выдвинуть свою кандидатуру в мэры Москвы. Вот почему в 2013-м году, когда у Алексея Навального не было достаточного количества подписи этих депутатов, он не мог баллотироваться в мэры Москвы. Тогда Кремль пошел на неконституционный шаг: для того, чтобы придать большую легитимность самим выборам и кандидату Собянину в частности, был придуман такой трюк. Недостающие подписи муниципальных депутатов Навальному были в прямом смысле подарены. Подписи депутатов от «Единой России» — российской партии власти были переданы Навальному. По всем опросам Навальный должен был набрать не более 2-3%. «Игра в демократию» закончилась тем, что Навальный набрал 27%, а если бы выборы прошли без фальсификаций, то должен был быть второй тур, и Собянин вряд ли бы стал мэром российской столицы. После этого Кремль «почесал» затылок, сейчас для того, чтобы куда-либо выдвинуть свою кандидатуру, претендент в обязательном порядке должен пройти «муниципальный фильтр».

В прошлую «муниципальную кампанию» я работал с известным российским политиком Дмитрием Гудковым, тем самым, который на сегодняшний день является последним реально оппозиционным кандидатом, работавшим в российской Госдуме.

«Пришел в штаб Обамы и сказал: хочу у вас работать!» Эксклюзивное интервью с Виталием Шкляровым
Виталий Шкляров с Дмитрием Гудковым

Я привез в Москву свои западные наработки, свое знание процесса. Мы создали проект, который разорвался, как бомба. Нами были выдвинута тысяча независимых кандидатов – самовыдвиженцев. Людей без связей, без принадлежности к партиям. За месяц мы вели 1000 избирательных кампаний параллельно. Из этой тысячи мы получили 267 мандатов, то есть сейчас каждый пятый муниципальный депутат в Москве – независимый. Мы с нуля провели эту кампанию и стали второй политической силой в Москве, после «Единой России». При этом наши кандидаты победили в том округе, где находиться Кремль. Это большая пощечина действующей российской власти.

Это не осталось незамеченным; поэтому, когда Ксения Собчак решила баллотироваться в президенты, она позвонила мне и предложила встретиться…

— Что предложила?

— Предложила, чтобы кампанию подобную той, что мы провели в Москве, была проведена в масштабах всей России.

Чтобы вы понимали: последний реально демократический кандидат баллотировался в президенты России 18 лет назад – это был Григорий Явлинский. В остальных кампаниях участие принимали только выдвиженцы из Кремля и его «спойлеры».

Собчак трижды предлагала мне возглавить ее предвыборный штаб, но отказывался. Это, в силу моего гражданства невозможно юридически. Поэтому я занимаю должность ее советника.

Сейчас у Ксении Собачак открыты 50 штабов по всей стране. На сбор подписей кандидату отводится всего четыре недели. Россия – не США, где выборную кампанию можно вести годами. От каждого субъекта Федерации кандидату в президенты необходимо собрать 2.500 подписей – всего 105 тысяч по всей стране. Нельзя собрать эти подписи только в Москве – должна быть охвачена вся страна. Поэтому мы активно включились в работу.

— Верите ли вы, что Ксения Собчак сможет составить достойную конкуренцию Владимиру Путину?

— А что значит «составить конкуренцию»? Есть понимание того, что Ксения не сможет выиграть президентские выборы в следующем году. Её участие в этой кампании – задел на будущее. Демократия – это как ребенок, он не может родиться за месяц. Одним участием в выборах ничего изменить нельзя – это длительный процесс. Собчак важно получить опыт. Мы знаем, как выигрывать выборы в Москве, но не знаем, как это сделать во всей России.

— Как в России реагируют на Собчак?

— По-разному. Изначально было много негатива. В России сильны штампы. Например, о том, что женщина не может быть политиком. А такая девушка, как Собчак, известная всей стране по «Дому-2», в принципе не может заниматься политикой. Люди боятся чего-то нового. Изначально нам было очень тяжело. Одна из самых главных проблем была в том, чтобы убедить людей, что Собчак пришла в российскую политику всерьёз и надолго. Такой девушке, как Собчак, вышедшей из такой, как у нее семьи, при желании могло достаться любое теплое место – удобное кресло. Но она пошла в политику сама. Собчак не только что-то приобретает, она многое при этом теряет, ведь занятие политикой в России – дело рискованное. Особенно открыто выступая против Владимира Путина.

И сейчас, Ксения Собчак — второе по узнаваемости  лицо в России после Путина. Другой вопрос, что у нее такой же высокий «антирейтинг», как и у Владимира Владимировича, но именно благодаря своей медийности и узнаваемости Собчак может поднимать те темы и те вопросы, которые замалчивают официальные СМИ.

В ее команде работают блогеры, фотографы и видеоператоры. Нами придуман такой ход – мы снимаем ее на видео, везде и всюду. Потом, это видео без купюр попадает в сеть. Вот Собчак обедает, вот готовится к брифингу. Ксения живой человек, иногда может употребить и крепкое словцо. Мы ничего не «запикиваем»: Собчак хоть и политик, но при этом живой человек – эмоциональный человек.  Поэтому, все ставим, как есть — с матом или без мата. Когда политик материться – это нормально. Все мы знаем нетабуированную лексику, многие ее используют. В этом нет ничего неестественного. Мне кажется, что обычные люди устали от лицемерия в политике. Единственное сильное оружие против этого – быть честным.

—  Виталий, вы следите за политическими событиями в Беларуси?

— А что — в Беларуси есть политика? Скажем так: я слежу за тем, что здесь происходит.

— Отсюда вопрос. Если бы вам предложили войти в команду Александра Лукашенко и стать его политтехнологом, чтобы вы посоветовали ему? С каким посылом к обществу может выходить политик, бессменно правящий страной более 20 лет?

— Человеку, который так долго находится у власти, не нужен никакой политтехнолог. По-моему, в Беларуси напрочь отсутствует институт выборов, о каких технологиях мы тогда говорим? Даже самый лучший кандидат не займет пост президента без демократических выборов. И в Беларуси, впрочем, как и в России нет запроса на открытую государственную политику. Поэтому, я не думаю, что Александру Лукашенко нужен какой-то особый «месседж» для того, чтобы идти на выборы.

— Ответ понятен. А если посмотреть на лагерь его оппонентов, готовы ли вы войти в предвыборный штаб условного Николая Статкевича?

Не знаю. Я готов помогать любому человеку, который выступает за демократические перемены в нашей стране. Вопрос в том, как это сделать? Политтехнолог – это не палочка выручалочка, которая все может изменить. Ведь политика – эта машина, а машинам нужен бензин. Иначе она просто не поедет. Так вот в политике таким бензином были, есть и всегда будут люди. Без людей, которые приходят в штаб, без людей, которые выходят на улицы, без людей у которых есть понимание, зачем нужны перемены, ничего не будет. Я могу придумать самые крутые и самые новые политтехнологи, но без людей этого не будет.

— Вы хотите сказать, что за белорусской оппозицией нет людей?

— Я не знаю. Отчасти в неудачах белорусской оппозиции можно винить и людей, которые не хотят в этом участвовать. Значит, людей все устраивает, значит, в обществе нет запроса на перемены. Почему белорусов все устраивает – это другой вопрос. Скорее всего, в нас всех до сих пор заложен «закодированный страх перемен». Вопрос не в политическом лидере, вопрос в запросе в обществе, а наше, белорусское общество, перемен боится…