О том, где заканчивается наша свобода самовыражения и начинается зона недозволенного.

Группа молодых людей провела символическую акцию возле крупнейшего европейского мемориала жертв нацизма. Принесли в жертву ягненка, обнажились, воспроизведя трагическую наготу людей перед отправкой в газовые камеры, сфотографировались (или снялись на видео). Символика понятна. И цель понятна: мы – против войны.

Цель понятна. Средство одобрить не могу.

Дело не в том, что само по себе слово «перфоманс» у меня навсегда ассоциируется с безумным взглядом россиянина Павленского, приколачивающего свои половые органы к московской мостовой, а потом, уже в качестве политэмигранта, устраивающего поджог в центре Парижа. Кто-то и это считает искусством. Как кто-то считает искусством и дозволенным протестом пляски «Пусси Райот» посреди храма. Не претендую на истину в последней инстанции, но я – не считаю.

Каждому из нас когда-то семья и школа заложили в мозг определенные ограничители – что такое хорошо и что такое плохо, что можно и что нельзя. Не на все случаи жизни, разумеется. Закладывается определенная система координат, на основании которой мы, уже став взрослыми, осуществляем в дальнейшем нравственный выбор самостоятельно. И мы отвечаем за него, сами устанавливая границы дозволенного и недозволенного.

Поддерживаю ли я деятельность Московского патриархата по укреплению авторитарного российского режима, по освящению его имперских амбиций? Нет, не поддерживаю. Одобряю ли я «протестные» пляски девочек из «Пусси Райот» в храме? Нет, не одобряю. И то, и другое мне в равной степени антипатично. Как не одобряю и карикатуры в «Шарли Эбдо» (помните – «сатирический» журнал в Париже, опубликовавший карикатуры на пророка Мухаммеда? Его редакцию убил потом исламский фанатик). И последнее ничуть не мешает мне быть одновременно и противником религиозного экстремизма.

Вот и сейчас. Для кого-то молодые люди, принесшие символическую жертву подле Освенцима, вдруг станут крупными деятелями культуры и антивоенного движения. А мне они кажутся запутавшимися юношами и девушками, которые, движимые вполне благими побуждениями, совершили шаг, ставший оскорбительным для значительной части тех, чьи родственники сгорели в печах Освенцима. Кто-то скажет:

– Что здесь такого?

Кто-то с недоумением пожмет плечами.

А кто-то заплачет, вспомнив погибшего в борьбе с фашизмом деда или прадеда. У людей, повторюсь, разные представления о дозволенном и недозволенном. Иной раз лучше не дойти до границы, чем невольно перешагнуть ее.

Вопрос в том, что с этим всем теперь делать. Молодым людям грозит до двух с половиной лет тюремного заключения. А тюрьма никого никогда не исправляла. Тем более – что исправлять? Представления о том, что такое свобода самовыражения? Это не суду решать. Представления о том, как можно выразить протест против войны и насилия? С этим можно бы подойти к священнику, а не к прокурору.

Не знаю, какое решение примет польский суд. Нарушение правил общественных приличий действительно было. Можно назначить штраф. Но это решать суду.

А вот как, в какой форме выражать свое отношение к деятельности тоталитарных режимов ХХ века – решать каждому из нас в отдельности. И это решение будет больше говорить о нашем собственном выборе, чем о катастрофах, свидетелями которых были наши совсем недавние предки. Кто-то прикует себя наручниками к бульдозеру, чтобы не дать уничтожить место захоронения жертв массовых репрессий. А кто-то пойдет стричься в «барбершоп» (слово-то какое нашли…) «Чекист» да еще и попросит парикмахера:

– Постригите меня a la Tsanava. Или нет – лучше «под Ежова»!

И постригут. Чего уж там? Не врага народа ведь расстрелять попросили.