Алхимик

108

Знакомый поделился новостью. У него заболел отец. Рак, последняя стадия, врачи даже не брались лечить. Мужчина уже не мог ходить, фактически лежал и умирал. Но потом дети отправили его в американскую экспериментальную клинику, куда на лечение берут только безнадежно больных. В результате отец моего знакомого на данный момент бодр, весел и уже не только ходит, но зимой даже возле дома сам расчищал дорожки от снега. Американские доктора добились ремиссии. Мой друг просто счастлив!

Вот после этой истории я приняла решение: интервью надо печатать. Хотя, конечно, далеко не все истории лечения в экспериментальных клиниках имеют счастливый финал. И многое в словах моего собеседника наверняка вызовет возмущение и протест профессионалов. Но он работает в той сфере медицинской науки, о которой в Беларуси либо не говорят вообще, либо категорически отвергают.

– Я долгое время занимался медицинской наукой. Работал и в Беларуси, и в Москве, даже какое-то время – со сборной СССР. После Чернобыльской аварии, когда стало понятно, что с оценкой воздействия радиации на организмы людей возникла полная неразбериха, я заинтересовался этой темой. Встретился с тогдашним первым секретарем Могилевского обкома партии Василием Севостьяновичем Леоновым, с депутатами Верховного Совета СССР от Беларуси и начал работу по этой тематике. Но потом грянул 1991 год. У Василия Севостьяновича начались проблемы, и у меня начались проблемы: недруги попытались обвинить в том, что я приехал в Чернобыльскую зону, чтобы делать опыты над людьми. Из прокуратуры пришли вести, что вот-вот буду вызван на допросы. И посадили бы меня, как пить дать, еще навесили бы клеймо «доктора Менгеля белорусского народа». Но я спасся тем, что уехал в Словакию, и там вновь вернулся к научной работе. Сначала это было создание биодеградируемых перевязочных материалов…

– ???

– Это, например, если вы вату накладываете на рану, то потом ее не надо снимать – она рассосется сама. Или, например, бинт накладываете на ожог, и потом его не надо отдирать с болью. Однако мозг ученого работает в разных направлениях. И так получилось, что с помощью этого материала я окутал магнитные частички и получил очень удобный инструмент, чтобы, например, выделять и вылавливать из крови раковые клетки, которые циркулируют на начальной стадии заболевания или после химиотерапии. Идея была признана очень перспективной. На продолжение работ и усовершенствование метода я получил деньги от одного весьма богатого человека. Таким образом, с 2000 года я получаю на свои исследования финансирование из частных источников. Если хотите, работаю «придворным алхимиком».

– Что двигало человеком, который, по сути, купил и вас, и вашу разработку?

– Богатые люди, которые выделяют деньги на такие исследования, ждут, что однажды я  сделаю их богатыми.

– Этот человек связан с фармацевтической промышленностью?

– Нет, он дипломат. В свое время он пытался подключить американских миллиардеров, чтобы в Словакии создать этакий Центр высоких технологий и реализовывать в нем подобные идеи и проекты. Однако в силу разных обстоятельств проект не состоялся, он отозвал меня на работу в Москву.

Мы работали на базе одного известного российского института в очень хорошо оснащенной лаборатории. В 2006 году я пришел к выводу, что единственным отличием крови больных раком от крови нераковых больных (исследовались женщины с раком молочной железы и женщины с фибромастопатиями) является наличие дополнительных антител. Почему?.. Что это значит?.. Много часов я провел во встречах, разговорах, дискуссиях с людьми, которые работают над темой рака, и однажды в США пришло озарение: рак – это, возможно, аутоиммунное заболевание. То есть сама иммунная система человека атакует естественные защитные механизмы и позволяет неопасным для организма клеткам разрастаться так, что они начинают вредить, убивать организм.

У официальной медицины, напомню, нет единого мнения по поводу причин возникновения онкологических заболеваний. А мы с коллегами начали работать именно в этом направлении. И в силу семейных обстоятельств мне пришлось очень скоро применить свой принцип на практике.

– Что произошло?

– Мой внучатый племянник, семилетний мальчик, заболел нейробластомой. Его сначала лечили химиотерапией, и болезнь отступила, он даже в школу вновь начал ходить, а потом прорвалась устойчивая фракция раковых клеток и буквально за месяц поразила весь организм. Были метастазы в костях, у него начались жуткие боли, врачи сказали матери, что ничем помочь не могут, снабдили ее наркотиками, и она колола их буквально каждые полчаса, потому что ребенок плакал от боли. В общем, мать – дочка моего двоюродного брата – просто «изнасиловала» меня. Она не могла, ничего не предпринимая, смотреть на то, как умирает ее сын. «Делай что угодно! Делай что-нибудь!» – умоляла она меня. И я просто не смог ей отказать.

Хотя как врач я знал, что неутвержденные методы лечения применять нельзя. Что за это грозит до семи лет лишения свободы. Но я не смог держаться в стороне. Вернее даже не я один, мы – группа единомышленников. Конечно, каждый понимал, что мы нарушаем закон. Но с другой стороны был умирающий ребенок… В общем, мы рискнули. И это помогло. По крайней мере жуткие боли исчезли, мальчик прожил еще семь месяцев.

Вы можете спросить: почему я все-таки считаю этот первый опыт успешным? Отвечаю: качество жизни ребенка в эти семь месяцев  значительно улучшилось, он не сходил с ума от болей. Я считаю, что он умер от последствий химиотерапии: были повреждены тромбоциты, была тромбоцитопения (это снижение тромбоцитов в крови в силу разных причин), которая нарастала. Ему несколько раз делали переливание тромбоцитарной массы, но он все-таки угас…

Мы осмелели. Мы использовали вполне доступный препарат, который по принципу действия является иммуномоделирующим, и в узком кругу врачей начали вводить его в лечение. По сути – пытались спасти людей, которые уже умирали, которые уже были нечувствительны к химиотерапии. По форме – совершали уголовное преступление.

Однако наше лечение действительно вызывало остановку роста опухоли. То есть принцип, из которого мы исходили, оказался правильным: рост опухоли по своей природе имеет аутоиммунный характер. Однако сказать, что мы решили проблему, конечно, нельзя, потому что рак всегда вызывает в организме человека целый букет дополнительных процессов, которые потом идут независимо…

Мы пролечили более 300 человек: 70 процентов выжили, 30 – погибли. Но это ведь не были официальные клинические испытания, потому цифру либо принимайте на веру, либо не принимайте, – не в этом суть.

– Правильно ли я поняла, что даже если человек смертельно болен и абсолютно понятно, что он умрет, у нас все равно не допускается никакое отступление от утвержденных методик?

– Да. Нельзя! Запрещено! Даже если человек сам просит. В противном случае врач тут же станет объектом атаки своих коллег. Вот такая ситуация.

В каком-то обобщенном смысле это, конечно, правильно. Потому что могут и со злыми намерениями сформироваться группы «псевдолекарей»: например, кто-то захочет просто содрать деньги с пациентов за, грубо говоря, «примочки от рака». Но в исключительных случаях, в случаях, когда речь идет о спасении жизни человека традиционными, утвержденными, проверенными методами уже просто не идет, в случаях, когда для лечения данного заболевания есть методики, хотя и не утвержденные у нас, видимо, нужно делать исключение.экспериментальная клиника

Но, возвращаясь к нашей теме… Мы начали искать источники финансирования, чтобы провести клинические испытания разработанного препарата. Это очень большие деньги, потому что платить надо за все – независимой клинике, зарплату врачам, администрации, Министерству здравоохранения, у которого заказываешь разрешение… В общем, миллионы долларов. В Англии мы нашли инвестиционный фонд, который выделил на это 10 миллионов фунтов стерлингов в год. Начали клинические испытания в Ростове-на-Дону. Меня, поскольку я не россиянин, как-то очень быстро от всего этого оттеснили (проще говоря, выкинули). Но препарат, который ранее работал, вдруг перестал действовать…

Одним словом, вышел полный крах. Тогда один из инвесторов, американец, решил все-таки вернуть меня в игру. Мы опять начали работать, разработали новую, более эффективную методику и, главное, поняли, почему произошел сбой при клинических испытаниях в Ростове-на-Дону.

Год я работал в Швеции за американские деньги в очень хорошо оборудованной лаборатории …

– Это какая-то частная лаборатория?

– Нет. Просто надо платить за ее использование, за реактивы, за проживание и тому подобное. Все это в мире давно решается: если компания платит за какого-то исследователя, то он может работать в любой стране мира, где угодно.

В общем, я доказал, что потеря препаратом активности была связана с одной особенностью в технологии. То есть на заводе была немного изменена технология изготовления (даже название препарата не меняли), и это привело к потере биологической активности. Мы нашли партнера в Англии, заплатили за изготовление новой партии препарата, сейчас готовим клинические испытания на Западе.

– А в Беларуси?

– Тут было бы дешевле, конечно. Но мой партнер не соглашается, потому что в мире итоги этих испытаний не признают: Беларусь не является референтной страной. Они больше англоговорящие страны признают: США, Великобританию, Новую Зеландию, Австралию, Канаду…

Вторая проблема – это огромное химиотерапевтическое лобби. Это ведь чрезвычайно выгодный бизнес: чуть-чуть продлевать жизнь людей на очень дорогих препаратах. Естественно, заинтересованные компании не откажутся от такой возможности зарабатывать и будут всячески мешать тем, кто ищет другие способы избавления человечества от рака. И возможностей помешать у них много. (И тут я не о Беларуси говорю, а о большом мировом фармацевтическом бизнесе.)

Поэтому сейчас мы приняли решение переориентироваться с рака на болезнь Альцгеймера. Это, с одной стороны, более безопасно, а с другой – это тоже социально значимая болезнь. И не только потому, что широко распространена. Дело в том, что вся семья, где есть такой больной, оказывается просто парализованной.

По-вашему, принцип лечения один и тот же?

– По нашему предположению – да. Это тоже аутоиммунное заболевание, то есть природа одна и та же. Как, кстати, и старение. Исследователи всего мира сейчас ищут «эликсиры молодости», шейхи и президенты лично финансируют такие работы, желая продлить собственную жизнь. И это очень хорошо, это великолепно! Так как старение есть аутоиммунный процесс, если кто-то найдет «эликсир молодости» – значит, с высокой вероятностью могу утверждать, что будет найдено и лекарство от рака.

Чтобы было более понятно, поясню. Наш комплекс лечения состоит из двух процедур: плазмоферез, то есть удаление плазмы с вредными иммуноглобулинами, и второе – введение специального иммуномоделирующего препарата. Уже сейчас богатые люди для продления жизни активно используют плазмоферез. В России, например, многие высокопоставленные чиновники в профилактических целях чистят кровь каждый квартал. В Беларуси эта процедура для проведения в частных клиниках запрещена, а в государственных больницах она применяется только по узкому кругу заболеваний. А вот в России это уже абсолютно доступная, хотя и дорогая процедура.

– Нам бы проблемы арабских шейхов и российских олигархов! Для многих белорусов проблема не в отсутствии «эликсира молодости», а в том, доживем ли до пенсии.

– Белорусская система больна синдромом ИБД – имитации бурной деятельности. Хотя на самом деле, если остро стоит вопрос об увеличении средней продолжительности жизни, надо не лозунги предлагать, а конкретные меры. Ну, например, население надо массово просканировать и на ранней, доклинической, стадии определить, к какой группе риска – сердечной, неврологической, онкологической – человек относится. Для этого, конечно, должна быть создана большая система со многими компонентами – и организационными, и материальными. Хотя, в принципе, проблема решаема. Подчеркиваю – в принципе, но, увы, не на практике.

– Вы так смело говорите, хотя будет решена только проблема диагностики. А лечение?

– На ранней стадии все хорошо поддается лечению. Даже рак. В первой части нашей беседы мы говорили о том, как справиться с поздними стадиями заболевания. Но до них с помощью профилактического скрининга можно просто не доводить. Или, по крайней мере, максимально протянуть время до наступления клинической стадии заболевания, когда боли появляются, когда человек уже не может работать. И, собственно, в этом задача медицины. Она ведь не берется за то, чтобы человек жил вечно. Это и не нужно. Но сделать комфортным и активным проживание хотя бы до 70 лет – это вполне реально в настоящий момент.

– Если, конечно, богатые и влиятельные фармацевтические компании все это не заблокируют…

– Тут вы абсолютно правы: если все люди до 70 лет будут более-менее здоровы, никто не будет продавать квартиры-машины, чтобы оплатить дорогостоящие лекарства и дорогостоящее лечение, это ударит по бизнесу очень влиятельных семей. И тут я не столько о Беларуси говорю, сколько обо всем развитом мире, ведь деньги крутятся огромные. Кстати, эксперты крупных фармацевтических компаний, как правило, дают весьма скептические заключения о действительно революционных, прорывных для лечения того или иного заболевания препаратах. Видимо, не хотят потрясений на своем рынке.

– Но есть ведь и высшее провидение. Если у эксперта кто-то заболеет раком, то куда он побежит за помощью? Наверняка к тому, кто правдами-неправдами, но может помочь. Официально или неофициально, легально или нелегально – это в безвыходных ситуациях интересует меньше всего…

– Да, это так. У нас был эксперт, у которого жена умерла от рака. Как потом выяснилось, он сам пытался ее лечить непроверенными методами…

Если говорить лично обо мне, то да, не буду скрывать, в частном порядке люди обращаются. В конце концов, не все могут поехать в США или Израиль, где есть экспериментальные клиники. Однако если только вы где-то скажете «Вот этот человек лечит рак непроверенными методами», то в течение недели я буду сидеть в тюрьме. И никого не будет интересовать, что я неутвержденный препарат дал человеку, которого официальная медицина и так обрекла на смерть.

– Рак считается если не проблемой №1, то проблемой №2 на данный момент. Почему в нашей стране все это не делать абсолютно легально, абсолютно нормальным путем, если так или иначе речь идет о безнадежно больных людях? Ведь, как я понимаю, в США или Израиле о здоровье своего населения заботятся не меньше, чем в Беларуси. Но ведь разрешают…

– Если бы это было узаконено, если бы всё делалось не по принципу шарашкиных контор или «мы с тобой договоримся», а на государственном уровне, то, конечно… Но для этого кто-то должен принять решение и воплотить его в жизнь. На мой взгляд, это хорошая идея. Реализация такого проекта позволит, как магнит, притягивать в Беларусь самые смелые, самые передовые разработки в области лечения онкологических заболеваний, если, допустим, будет решено сконцентрироваться только на них. Но я совсем не уверен, что в нашей стране такое решение может быть воплощено в жизнь. У нас ведь все забюрократизировано донельзя, у нас проблема – назначить пациенту препарат, проверенный и используемый во всем цивилизованном мире. Хотя, повторяю, это очень перспективное направление. Возьмем тот же Израиль. Весь арабский Восток лечится в Израиле, все госпитали забиты богатыми арабами, хотя вроде бы как страны все друг с другом воюют и враждуют. Почему? Потому что в Израиле реализуют все медицинские новинки и без всякой лишней бюрократии. И страна получает огромные деньги от оказания клинических услуг.

– А как проходят клинические испытания? Что в них «страшного»?

– Отбираются две группы пациентов, которые соответствуют друг другу по полу, по возрасту, по тяжести заболевания. Назначение препарата – случайное: никто не может знать, что он получает. Даже врачи не знают, дают они пациенту новый препарат или плацебо – пустышку.

Если говорить о нашем препарате, то особенность его испытания еще и в том, что оно должно проводиться при отсутствии химиотерапии. А кто согласится отменить раковому больному химиотерапию? Такая вот сложность…

– Вы резко отрицательно относитесь к химиотерапии. Правильно я поняла?

– Да, я считаю, что это продление страданий и выкачивание денег (в белорусском случае – из бюджета). Спасают раковых больных только при ранней стадии диагностирования: когда опухоль вырезают, и химиотерапия, в общем-то, уже не нужна, но ее все равно делают. Если удалили очаг со всеми поврежденными клетками, то потом можно и яду линуть – здоровый организм уже выдержит. Если же рак распространился, то химиотерапия, по моему глубокому убеждению, только убивает. Да, как любой яд, она уменьшает количество быстроразмножающихся клеток, раковых клеток, но она поражает и здоровые клетки. И человек часто умирает, по сути, от осложнений химиотерапии.

Иммунная система это наш предатель – она активно участвует в нашем убийстве. И мы это доказали в экспериментах. Критики, конечно, могут сказать, что модельные раки очень сильно отличаются от естественных. Это действительно так! Но все же, когда мы в ходе экспериментов пересаживаем мыши или крысе клетки искусственной опухоли, сделав ее иммунную систему неактивной, опухоль не растет…

– Ну что ж, желаю вам получить Нобелевскую премию за изобретение способа избавления человечества от рака. Хотя если такое случится, то, понятно, что получите вы ее не как белорусский ученый. Возможно, тогда в родной стране вам будет грозить не уголовное преследование, а уважение и почет.

ОТ РЕДАКЦИИ

Просим не звонить в редакцию и не просить координаты нашего собеседника по той причине, что в вашей семье кто-то смертельно болен и в белорусских клиниках ему не могут помочь.

Очень просим не воспринимать этот материал как пропаганду нетрадиционных методов лечения рака или как сомнение в компетентности белорусских врачей.

Это интервью – по сути, постановка проблемы. Что надо сделать, чтобы белорусская медицина не плелась в хвосте мировой науки, а была в ее фарватере? Возможно ли такое вообще? Нужно ли это?

Наш собеседник считает, что можно и нужно. У Министерства здравоохранения, других государственных ведомств, конечно, может быть другое мнение. И «Народная Воля» готова его выслушать.

Поделиться ссылкой: