Вечер открыл посол Российской Федерации в Республике Беларуси Александр Суриков. Он с большим чувством, пафосно представил своего соотечественника — несомненно, уникального в прошлом танцовщика, ныне известного режиссера и импресарио. Но Андрис Лиепа, высокий и пластичный, и даже золотоволосый, смело разбил рамки официоза. Он вышел на сцену балетными па под музыку Чайковского и сразу настроил всех на дружеский лад.

Да, несмотря на регалии, Андрис очень обаятельный и легкий собеседник. Остроумно пошутил, отвечая на вопрос, в чем же сила русского балета. «Сила в плавках! — смеялся артист. Впрочем, тут же серьезно добавил: — Русской балетной школе, как хорошему английскому газону, — 250 лет. Вот и весь секрет».

Сначала Андрису Лиепа наш Большой показался серой подводной лодкой…

К сожалению, минский зритель не видел на своей сцене Андриса Лиепу как танцовщика, и записей его спектаклей почти не сохранилось — артист закончил свою карьеру буквально накануне цифровой эры. Но ему аплодировал Большой и Мариинский театры России, он работал в Метрополитен-опера (Нью-Йорк), в Ковент Гардене (Лондон), Ла Скала (Милан). Критика считала его уникальным танцовщиком конца 20 века, подлинным романтическим героем.

Последние два десятилетия Андрис Лиепа, после окончания карьеры танцовщика, возрождает спектакли легендарной антрепризы «Русские сезоны», покорившие Запад сто лет назад, известного деятеля культуры начала XX века Сергея Дигилева. Возобновленные Лиепой балеты «Шехерезада», «Петрушка», «Видение розы», «Жар-птица», «Весна священная» и другие  имеют грандиозный успех. Например, только что, перед Минском Лиепа показывал некоторые из них в Дубаи (ОАЭ)… Залы были переполнены… Мечта Дягилева — чтобы русскому балету аплодировали во всем мире — сбывается, считает Андрис Лиепа.

Сначала Андрису Лиепа наш Большой показался серой подводной лодкой…
Фото автора

На встрече народный артист Андрис Лиепа рассказал о себе и своей знаменитой семье:

— Мой папа – великий танцовщик Марис Лиепа, мама –драматическая актриса Маргарита Жигунова. Они познакомились в самолете, папа летел в Ригу на спектакли в оперный театр, мама летела туда на съемки фильма «Илзе». Теперь вы понимаете, почему мою сестру назвали Илзе…

Естественно, наша жизнь была связана с театром — и моя, и сестры. У нас не было выбора! Хотя в пору моей юности в СССР начался период  борьбы с династиями, и мне было сложно, фамилия, порой, давила. Но в балете ни один папа ничего не может сделать для сына — он на сцене вместо него не станцует. Я работал без устали, а в нашей профессии это самое главное. Так что талант, который достался нам с сестрой от родителей, — в большом трудолюбии. Каждый день у станка надо разогреть мышцы так, чтобы с тебя капал пот. Как в сауне. И только потом начинать танцевать. Иначе — травмы и проблемы со здоровьем.

Именно так работал отец — до изнеможения. Он часто говорил нам: «Дети, если вы научитесь работать, какая интересная у вас будет жизнь!» Действительно, тогда артистов балета в стране ценили также, как космонавтов и спортсменов. Я считаю, что есть только одна профессия еще более сложная, и еще более рискованная, чем балет — это цирк. Я работал с цирковыми артистами и видел, как они трудятся. И у них, и у нас при все при этом надо показывать, как тебе хорошо, и улыбаться публике. Папу спросили как-то, тяжело ли поднимать балерину? Он ответил, что балерину — не тяжело, тяжело «поднимать» ее характер. Абсолютно правильно!

Еще один папин афоризм. Ему задали вопрос, сколько может танцевать артист балета? Марис сказал: «Танцевать можно, сколько угодно, – смотреть долго нельзя». Мы как спортсмены, которые «живут» от силы две Олимпиады, а потом человек сходит с дистанции. В нашей профессии тоже есть жестокий рубеж — 38 — 40 лет. Как-то Коля Цискаридзе пришел в Парк культуры Горького – тогда еще был платный вход. Он без очереди взял билет. Все начали шикать на него. А он показал на объявление «Пенсионерам и ветеранам ВОВ вне очереди», и достал из кармана свое пенсионное удостоверение. Что самое печальное: пока молодой, много сил, но мало актерского опыта. Потом наоборот: выходишь на сцену и покоряешь зрителя игрой, но пропадает прыжок, пропадает форма. Смотреть на 40-летнего Ромео никому не хочется.

Моя карьера складывалась очень необычно. После хореографического училища я восемь лет танцевал в Большом театре СССР, участвовал в международных конкурсах с Ниной Ананиашвили, побеждал, привозил домой Гран-при. А в 1988 году поехал в США и устроился в труппу Михаила Барышникова. Я был первым артистом балета, которому разрешили работать в американском балетном театре. До этого все — Баршников, Нуриев, Годунов, Панов, Макарова — они должны были эмигрировать из страны, стать невозвращенцами, чтобы работать за границей. Поэтому когда я приехал в Америку, в газеты обо мне давали такие заголовки: «Дитя перестройки».

Потом я танцевал восемь лет в Мариинском театре, потом в труппе у Мориса Бежара. Работал в Ла Скала с Карлой Фраччи (это «итальянская Уланова»), в труппе Баланчина в «Нью-Йорк сити балет». Все шло хорошо, я был на пике успеха, но в 1992 году на гастролях в Вашингтоне получил очень серьезную травму: упал и разорвал себе крестовидную связку. В жизни наступил сложный период. Но теперь я считаю, что все к лучшему — Господь показал мне, что нужно заниматься чем-то еще.

Вскоре я начал реставрировать Дягилевские балеты, появился проект «Русские сезоны», он стал смыслом моей жизни.

Я очень люблю ваш Большой театр. Когда первый раз приехал в Минск, он, правда, показался мне подводной лодкой. Большой и серый… И еще линолиум с подводной лодки на сцене лежит: Валентин Елизарьев «достал» его по знакомству у военных специально для балетного пола. Потом у вас был ремонт. После реконструкции ваш театр мне очень нравится — я ощущаю его дух и праздник.