«Народная Воля» поинтересовалась: может быть, легендарный академик приедет в Минск в начале декабря, чтобы принять участие во Втором съезде ученых?

– Нет, этого не случится, – ответил Владимир Петрович. – До лета я, скорее всего, не приеду в Минск. И на съезде ученых меня не будет. Выборы академиков недавно в Академии наук были – я тоже не приезжал.

– А почему?

– Все это уже для меня как бы в прошлом. В Академии наук я состою с 29 лет. И, несмотря на то, что я намного моложе многих, у меня огромный академический стаж, намного больше, чем у других! Я поддерживаю контакты, но ехать пока не хочу. Не хочу нервничать, если честно…

– А может, подготовите какое-то специальное выступление для съезда ученых, которое просто передадите в Минск?

– Нет, не буду. Понимаете, съезд ученых – это как бы не совсем в моем стиле, так скажу. Я все-таки привык делать совершенно конкретные вещи, достигать каких-то результатов.

– Одним словом, меньше говорить и больше делать?

– Ну да. Бог мне помогает, и я до сих пор, как ни странно, получаю хорошие, мирового класса результаты. Я благодарен Богу за то, что мне это удается. Несколько раз Российская академия наук (великая Академия!) признавала мои результаты лучшими в масштабе всей Академии – это все-таки событие…

– Но у вас же мировой уровень известности. Вы как звезда, к которой нужно тянуться…

– В мировом масштабе, конечно, это общепризнанно, что, пожалуй, в Беларуси не было кого-то лучшего… Но это все в прошлом. Сейчас люди заняты какими-то другими интересами. Критерии разные изменились, понимаете?

– У нас в последнее время много говорят о том, что наука в кризисе и необходимо реформировать Академию наук, по-другому взглянуть на научные разработки, на оплату труда ученых, подготовить необходимые законодательные акты. Вам случайно не предлагали во всем этом поучаствовать? Вы же глыба!

– Если бы даже и предлагали, то я, пожалуй, не участвовал бы. Я желаю успеха белорусским ученым, очень доброжелательно настроен и к науке, и к Академии наук и, естественно, к Беларуси, которую очень люблю – это моя родина. Но сейчас я стараюсь все силы, которые пока остаются, отдавать науке. Это смысл моей жизни, понимаете?

– Вы себя сегодня считаете больше белорусским или российским ученым?

– Я и российский, и белорусский. У меня нет такого разделения. Я глубоко привязан к России, но в то же время с Беларусью у меня тоже большие связи, да и с некоторыми другими странами тоже. Но я не задумываюсь об этом, а полностью сосредоточен на том, для чего я на этой земле нахожусь.

– Я понимаю, что наука для вас – это очень важно. Но вы настолько глубокий человек, да и ваша жизнь – как хорошее кино… Может, кроме научных тезисов вы успеваете еще делать и какие-то заметки на полях, из которых потом получатся мемуары? Ведь всегда интересно читать то, что человек сам рассказывает о себе и своих переживаниях.

– Если у меня появится желание, может быть, я и выскажусь. Но, согласитесь, что для этого обязательно нужно какое-то внутреннее настроение.

Сил физических все меньше остается, поэтому я стараюсь сейчас продолжить то дело, которое начал в 13 лет, гуляя в лесу на берегу озера в моей Витебской области. Конечно, я и многим другим занимался – литературой, например, но я имею в виду, что если каждый чувствует свое какое-то предназначение, то, мне кажется, должен быть верен ему. Может, это и риторически звучит, но на самом деле это очень важно.

Если у меня получится, может, мы как-нибудь поговорим с вами об этом… Но мне не хочется, чтобы это было как-то помпезно…

– Я как раз о хотела предложить разговор о таких простых вещах, из которых философия жизни складывается. Когда человек, достигший вершин, объясняя важный момент, вдруг говорит: «Так вышло…» – и за этими словами столько всего… Ведь с тех пор, как вы уехали из Беларуси, много воды утекло, и вспомнить есть что…

– В 1992 году был колоссальный шум по поводу моего отъезда. Но, должен сказать, российская пресса на удивление позитивно к этому отнеслась. Помню, «Комсомольская правда» на первой станице написала: «Белорусский Ломоносов уехал в Америку». И мне это было какой-то психологической поддержкой (смеется). И «Литературная газета», помню, в мою поддержку большую статью написала – мне ее прислали даже. Мне кажется, Россия на это смотрела шире, какими-то другими глазами…

– А на Беларусь у вас в этом смысле какие-то обиды остались?

– Нет, обид нет. Абсолютно нет!

Понимаете, это сложный вопрос. Это тема для длинного, не телефонного разговора.

– Вы сейчас больше в России живете или все же за границей?

– Больше в Москве. Изредка бываю и в других странах, но ограничиваю поездки, потому что мне уже тяжело. Да и поездил я очень много. Ну вот представьте себе: 1989–1992 годы, это еще советское время. Обнаружилось, что я за эти три года выступал с докладами по приглашению в 57 ведущих университетах мира. Вы вдумайтесь только, какое это время было сложное! 57 университетов, включая и Гарвард, и Принстон, и Париж, и Кембридж… Это было время интересное очень…

– Владимир Петрович, а у вас есть какой-то секрет, как сохранить себя, оставаться в тонусе?

– Особых секретов нет. Думаю, меня держит то, чем я занимаюсь, – любимое дело. Это меня сильно тонизирует…

ПРОСТЫЕ ИСТИНЫ

Успех, как и горе, надо забывать

Став академиком, Платонов буквально через несколько дней в одном из своих интервью признался: «Хотелось бы поскорее забыть, что я теперь академик. Не то что звание давит… Как бы вам объяснить… Мне хотелось бы себя чувствовать, как будто я кандидат наук. Я считаю, что успех надо забывать, как и горе. По-разному, конечно, но забывать…»

Математика как внутренняя потребность

«До девятого класса у меня не было осознанного влечения к математике, – признавался всемирно известный академик. – Я рос в небольшом поселке –Богушевск Витебской области,– и наша школа ничем не отличалась от обычной сельской школы. Были далеки от абстрактных наук и мои родители: мама преподавала в начальных классах, папа работал на деревообрабатывающей фабрике. Но я хорошо помню, как в девятом классе вдруг почувствовал тягу к математике, хотя внутреннюю потребность заниматься математикой и только математикой я окончательно осознал уже в Минске, в университете».

Академики должны быть молодыми

Владимир Платонов стал профессором в 26 лет, членом-корреспондентом Академии наук – в 29, академиком – в 31.

«Близится время, когда и молодые академики не будут никого удивлять, – много лет назад говорил Платонов. – Вслед за математиками и физиками непременно помолодеют и гуманитарии. Такова тенденция. В самом деле, какой смысл становиться академиком лишь в семьдесят лет? Это звание не только свидетельство о почете, но и стимул».

В 48 лет Владимир Платонов возглавил Академию наук.

«Я очень колебался, – говорил он в одном из интервью, вернувшись из-за океана. – Меня долго уговаривали: мол, новые веяния, пришел Горбачев, в науке тоже нужна перестройка… Уговорили. Стал я президентом академии. И с тех пор жил с чувством неудовлетворенности, что функционирую не так, что тяготит меня эта ноша, давит как ученого...»

Думать на ходу

Свою докторскую диссертацию Владимир Платонов придумал в парке.

«Ходил по дальним аллеям и думал, – говорил он. – Хорошо думать в парке зимой, под небольшим снегом. И под дождем хорошо, если дождь, конечно, не сильный. Я очень уютно себя чувствую и когда брожу по Минску, по людным улицам, но только чтобы никто не обращал на меня внимания. Прежде, когда я еще учился и жил далеко от университета, я любил думать в троллейбусе, в автобусе. Приспосабливался, конечно. Да и гулять в парке, кстати, я привык, когда у меня еще не было возможности работать дома. Я знал, что Аристотель рекомендует думать в движении, но уходил тогда в парк не потому, что хотел следовать Аристотелю…»

ОЧЕНЬ ЛИЧНОЕ

В 1999 году всемирно знаменитый математик десять дней провел за решеткой. Следствие по делу Платонова длилось больше года. В 2001 году суд признал его виновным в акте агрессии по отношению к жене. Суд запретил Платонову в течение двух лет покидать Ватерлоо. Он не мог выезжать даже на лекции в другие страны, математические конференции. Это был не самый простой период в жизни гениального ученого…

О конфликте в семье Платонова рассказывали разное. В одних историях он просто жертва обстоятельств, в других – не самый лучший муж. Но все говорят, что он очень любил свою жену. Кстати, это был второй брак ученого.

Стоит заметить, что сам Владимир Платонов никогда не комментировал свою приватную жизнь.