Если все сложится, то на прилавках магазинов увесистое издание в 600 страниц появится уже этой зимой. А пока на рабочем столе Владислава Людвиговича десятки листов черновиков. Автор до сих пор в процессе: в памяти то и дело всплывают все новые и новые подробности давно минувших дней. Правда, громкому слову «мемуары» Мисевич упрямо предпочитает скромное «воспоминания». О себе, о «Песнярах» и, конечно, о Владимире Мулявине.

«Литература – не самая плохая вещь в нашей жизни, – элегантно начинает Владислав Людвигович. – Правда, благодаря настоящим писателям, а не таким авторам, как я».

– Но ведь вы и не ставили перед собой цели пополнить ряды выдающихся литераторов.

– Кажется, это Гете своего «Фауста» писал 60 лет? У меня столько времени, конечно, уже нет, но быстро работать все равно не получается. Это единственное, что меня роднит с хорошими писателями. Самое сложное – сказать себе «стоп» и оставить все, как есть, иначе править можно до бесконечности. Наверное, это уже пятнадцатый вариант. Так что о муках творчества могу теперь лекции читать. Но тем не менее удовольствия этот процесс мне приносит гораздо больше, чем забот.

– И не только удовольствия. Что-то ведь еще и заработаете…

Шутите? Хорошо, если выйдем в ноль. Хотя я в это дело почти не вкладывался, все взял на себя мой друг Юрий Кунец. Собственно, он и попросил, уговорил меня написать эту книгу. Кстати, Кунец не только состоятельный бизнесмен, но еще и потрясающий музыкант, пишет настоящие симфонические полотна.

– На «Песнярах» последние лет 20, кажется, только ленивый не спекулировал. Куда ни кинь – сплошь «солисты легендарного ансамбля». Решаясь на такой достаточно рискованный шаг, вы не боялись обвинений в том, что это очередной пиар на имени Мулявина?

– Не пиар, а желание рассказать свою версию истории «Песняров». Предупреждаю, что это предельно субъективный взгляд, моя оценка тех событий, людей. Наверное, некоторые воспоминания не очень «удобные»: та невероятная популярность, которая была когда-то у «Песняров», иногда провоцировала людей на дикие поступки, не украшающие нашу жизнь. Но даже если я и писал о чем-то таком, то всегда старался найти, вспомнить что-то веселое. Мне очень хотелось, чтобы в этой книге было побольше юмора, самоиронии. Если ты не смеешься над собой – от жизни получаешь гораздо меньше.

В книжке, кажется, есть место и крепкому словцу?

– Делать ее стерильной мне не хотелось. Да мы никогда и не были рафинированными интеллигентами. Мужской коллектив, сами понимаете. В общении использовали все возможности русского языка, а я так вообще блистал глубокими познаниями в области ненормативной лексики! Володя ругался меньше меня раз в пятнадцать.

– Как-то вы сказали, что ушли из «Песняров» из чувства самосохранения…

– Находиться там у меня не хватало здоровья. Последняя женитьба Мулявина не оставляла нам никаких надежд. В коллективе все время было напряжение: придет Пенкина (жена Владимира Мулявина Светлана Пенкина – Авт.) на репетицию или не придет, надо будет тратить нервы на общение с ней или нет. Поначалу мы приструнивали ее: подумаешь, третья жена! Может, будет и четвертая. Но что-то менять у Мулявина не было ни сил, ни желания. Да и когда у людей общее увлечение, шансов практически нет.

Об этом вы тоже написали в своей книге?

– Ну как я мог не упомянуть человека, из-за которого все развалилось? Вообще, мне до сих пор не понятно: зачем было своего же кормильца с таким упорством тащить на дно? Делать все для того, чтобы он быстрее ушел от тебя же. В итоге Пенкина пережила и Володю, и «Песняров».

Владислав Людвигович, у вас ни минуты покоя: встречи, звонки, поездки… Жизнь по-прежнему бьет ключом?

– А как иначе! Мужику надо работать. Событий в жизни достаточно, но, само собой, сообразно возрасту. Когда тебе 72, многое воспринимается и ценится по-другому. Помните знаменитое «и это пройдет»? Сейчас мне совсем не хочется суетиться. Концертов теперь у нас немного. Правда, есть несколько идей, но пока мы не торопимся и просто наслаждаемся работой.

– Что чувствует артист перед выходом на сцену, вам знакомо. А какие эмоции испытывает человек, выпуская в свет свой первый литературный труд?

– На многое я не рассчитываю, но если кто-то дочитает мои воспоминания до конца, буду счастлив.

Фрагменты будущей книги Владислава Мисевича «Песняры. Так было»

Начало

Дико, страстно хотелось стать музыкантом! Как и многим детям, наверное. Сегодня это звучит смешно и пафосно, а тогда я буквально ныл: «Хочу музыку!» И отец, Людвиг Леонардович, поддержал меня – сделал первый инструмент на деревяшке, не зря о нем говорили: на все руки мастер. Что-то среднее между гитарой и балалайкой получилось – даже с ладами. Правда, побренчал я на этой штуковине недолго: примерно тогда мой дружок Вовка Байцур прознал, что в Доме культуры паровозоремонтного завода открылся филиал музыкальной школы. Его тоже к музыке тянуло, может, даже пуще моего, да и посмелее Вовка оказался. Так что чуть не силком потащил он меня на прослушивание – за компанию.

Армия

Когда я ехал в поезде из Москвы в Минск, мне казалось, что попаду в город музыкантов! Я уже знал, что тут есть консерватория, музыкальный факультет в пединституте, музыкальное училище, несколько оркестров. Это то, о чем я так мечтал: возможность «зацепиться», не пропасть со своей профессией в большом городе!

С таким настроением 2 декабря 1962 года я вышел на перрон минского вокзала часов в семь утра. После 40-градусного мороза в Оренбурге и холода в Москве столица Беларуси встретила дождем. Осмотрел здание еще старого минского вокзала, задрав голову, впечатлился башнями на Привокзальной площади и покатил искать «офис» Образцово-показательного оркестра штаба Белорусского военного округа (в расположении полка связи на улице Маяковского). Уже от одного этого солидного названия Минское суворовское училище как-то поблекло в моих глазах. Да что скрывать: пацану-«воспитону» из провинции хотелось попасть в главный коллектив округа (а Белорусский и Киевский – самые крупные военные округа Союза), который соответствовал отдельному батальону. А это не менее 60 человек личного состава (вдвое больше, чем в оренбургских училищах), два офицера-дирижера… Как отдельная воинская часть оркестр был прикомандирован к кухне, плацу, зданию. Пока сушил шинель, местные пацаны посвятили в бытовые подробности, показали кровати с панцирной сеткой в казармах (в Оренбурге были только двухъярусные), рассказали о требованиях в оркестре. А в столовой накормили: воспитанникам полагался солдатский паек, как и срочникам в полку связи.

К восьми утра я уже усмирял мандраж у какого-то подоконника и ждал прослушивания. Соискатель получал партии из текущей программы коллектива и исполнял их с листа (снова пригодились четыре класса «музыкалки»). Первым слушал старшина Карпунин, концертмейстер группы кларнетов, потом – главный дирижер – начальник оркестра заслуженный артист БССР майор Александр Майзлер (вторым дирижером был капитан Илларион Зарецкий, когда-то трубач, вышедший из воспитанников). Как долго и что именно играл, уже не вспомню, но репертуар новизной не огорошил, и по итогам прослушивания меня определили во вторые кларнеты, где я «продудел» пять лет, включая три года срочной службы.

А по-настоящему удивил меня в тот день единственный вопрос старшины. Пока Карпунин доставал из футляра парный деревянный инструмент (я видел такой чуть ли не впервые, а разница в звучании с моим эбонитовым – огромная), он спросил: «Как фамилия? Мисевич? А ты не еврей?» Вот тебе и первый вопрос от старшего по званию и по возрасту на ***

Первые полгода в Минске пошли на адаптацию к большому городу и к новой жизни в коллективе, куда я влез по собственной инициативе. В общем, присматривался к начальству, к музыкантам. Попробовал было подать документы в Минское музыкальное училище имени Глинки на вечернее отделение (кроме необходимых анкет и справок предъявил еще и грамоту из музыкальной школы – все, что указывало на мое обучение там), но в декабре абитуриенту, только-только приехавшему из Оренбурга, удивились: приходите летом! Нашел в этом плюс: «пахота» в военном оркестре, подготовка программ, праздников и парадов – хорошая практика. По округу, по военным частям, домам офицеров и «гражданским» домам культуры нас отправляли с «рядовой» программой. Но начальник оркестра Майзлер не упускал шанс подтвердить призовое место во Всеармейском конкурсе 1960 года (ведь собрали действительно сильных ребят – призывали прямо из консерватории). Талантливого дирижера и заинтересованного организатора ценили за подготовку специальных программ. Мы выступали с ведущими солистами минской оперы тех лет Зиновием Бабием, Тамарой Шимко, Виктором Чернобаевым. А сколько раз исполняли произведения Анатолия Богатырева, Владимира Оловникова и других белорусских композиторов в их же присутствии – вообще не перечесть! Из звезд союзного масштаба запомнился концерт Василия Соловьева-Седого во Дворце культуры Камвольного комбината. Знаменитый композитор, видимо, был встречен по всем правилам и, пошатываясь на сцене, горячо поприветствовал поцелуями и знамя, и знаменосцев – чуть ли не автоматы! (Майор Майзлер только и успевал «цыкать» на нас в яме, чтобы не смеялись над классиком!)

Встреча с Мулявиным

Встреча моя с Мулявиным состоялась, считай, случайно. В гардеробе Дома офицеров, где наш квартет играл по четвергам, субботам и воскресеньям в Голубом и более просторном Колонном залах. То ли в перерыве, то ли перед началом Жуховцев задержал меня на месте, а сам остановил спешившего куда-то молодого человека с чемоданчиком. Оказалось, это тот самый Володя Мулявин. Большие глаза, уже наметившиеся залысины и никакого намека на знаменитые усы. Видимо, давать какие-то характеристики-впечатления сверх того – дело опасное: все равно на них будет отпечаток проведенных в одной упряжке лет и моего восхищения Вовиным талантом. Но что точно – Володя казался взрослее типичного срочника. Тем более в 1964-м парней моего, 1945-го, года призывали поголовно, а с ними – военнообязанных постарше. Так попал на службу Мулявин, который родился в 1941 году, а после закрытия военной кафедры – и многие консерваторские ребята. Ну а пока Игорек представлял нас друг другу, я понял, что чемодан – это самодельный усилитель (потом узнал, что Вова частенько носил его с собой с репетиции на репетицию). Ну а дальше… Пожали руки, посмотрели друг другу в глаза (я – с интересом, Мулявин – наверное, с вопросом: мол, кто такой?) и разбежались: мы с Игорем – на сцену, Володя – своей дорогой.

Но он меня запомнил, наверное, даже наблюдал за моим развитием. Думаю, Володя не раз заглядывал на танцы послушать, чем дышит наш квартет – тоже не последний сложился коллективчик. После репетиций в ансамбле вполне мог задержаться и на репетицию нашего оркестра, тем более знакомых там хватало. А ближе к концу службы Володя стал понемногу приглашать меня заменять саксофониста Бориса Гамаюнова. Когда впервые поймал меня за рукав в Доме офицеров с таким предложением, я, признаться, испугался. Мало того, что требовалось стать на место именитого музыканта, так еще и импровизировать надо было по ходу дела, а в этом вопросе, пусть наигранности к концу службы уже хватало, я все-таки ощущал себя не особо уверенно. Но согласился: уж очень было соблазнительно попасть на знаменитые танцы. И это был такой кайф – находиться с высшими профи Минска на одной сцене! И я уламывал старшину Уличкина отпустить меня не только на халтуру в «Улыбку», но и в недалекий от расположения оркестра ДК. В форме, не переодеваясь, бежал туда! Думаю, тогда же и состоялось своеобразное прослушивание. Володя понял, что я могу исполнять, стоит ли на меня рассчитывать. Ну а ближе к демобилизации Мулявин предложил пойти работать с ним в филармонию, откуда он призывался на службу. Сказал, что в новую бригаду нужен саксофонист. «А кларнет забудь», – так Вова и сказал. Я согласился: уже мог сыграть на саксе немало, ведь «дрочка» шла при любой возможности до, во время и после репетиций оркестра. Да и в Минске хотелось остаться, а в связке с Мулявиным – тем более! В общем, Володя обещал похлопотать за меня, а мне сказал «натаскивать» уровень игры. Правда, когда мы подсели на народный репертуар (даже еще раньше – в ревю «Лявониха»), отношение Мулявина уже и к саксофону изменилось: не принимал его ну никак. Пришлось с нуля осваивать флейту – уже третий в моей биографии духовой инструмент.