Смею утверждать, что эта осень для дирижера Большого театра Андрея ГАЛАНОВА особенная. Он только что грандиозно отпраздновал свое 50-летие большим творческим вечером-концертом, на котором симфонический оркестр под его управлением прекрасно исполнил два больших шедевральных полотна – «Реквием» Вольфганга Амадея Моцарта и «Шестую симфонию» Петра Ильича Чайковского. Чуть раньше Андрей Игоревич как дирижер-постановщик открывал в Большом театре Беларуси сезон премьерой оперы Джузеппе Верди «Травиата». Затем вместе с оркестром и солистами Большого театра участвовал в престижном европейском музыкальном мероприятии – Брукнеровском фестивале в Линце (Австрия) и вернулся оттуда настоящим победителем, то есть со шлейфом отличных отзывов. Другой бы уже дал с десяток интервью, но Галанов – нет, он интроверт, каких поискать. Талантливый дирижер, который совершенно не заботится о своем реноме, о своей популярности, рискуя остаться незнаменитым. «Народная Воля» попыталась исправить это положение.

– Ваша карьера, Андрей Игоревич, насколько мне известно, началась очень успешно.

– Я очень благодарен Александру Михайловичу Анисимову. Он работал в Большом театре главным дирижером и пригласил меня, студента 3-го курса, быть ассистентом постановки оперы «Иоланта». А потом так случилось, что сам маэстро на открытие сезона приехать из-за границы не смог. И тогда директор театра Сергей Альбертович Кортес – человек, которому я тоже безумно благодарен, он и маэстро Анисимов – вот две личности, которые сыграли решающую роль в моем творческом становлении, – так вот директор доверил мне дирижировать оперой. Я к тому времени этот спектакль знал наизусть, правда, это в то время был единственный спектакль. В общем, будучи студентом, я открывал сезон в Большом театре. После этого Сергей Альбертович пригласил  меня в штат.

– А следующий директор Большого театра Маргарита Елизарьева-Изворска сделала вас главным дирижером. Но проработали на этом посту вы недолго. После ухода маэстро Анисимова главные дирижеры, по правде говоря, менялись у вас чуть ли не ежегодно. Почему? Не оправдывали надежд Маргариты Николовны?

– Загадка… Сначала Вячеслав Волич, потом я, потом и Виктор Михайлович Плоскина «не оправдал надежд»… Но Маргарита Николовна была уже не у власти.

– Зато каждый из вас теперь имеет в трудовой книжке запись «главный дирижер».

– Дело в том, что я не стремился к этой записи, она у меня уже была в Ростове, я в 31 год стал там главным дирижером музыкального театра.

– Задам неделикатный вопрос: почему у вас нет звания «заслуженный артист»?

–  Я не стремлюсь к званиям. Может ли артист ставить это самоцелью?

– А если не самоцель, а, так сказать, параллельно? Никто пока от званий не отказывается.

– Не принято! И внутренне человек, конечно, радуется, что оценен. Для меня, например, было неожиданностью награждение медалью Франциска Скорины три года назад.

– Но сейчас к вашему юбилею театр уж обязан…

– Театр мне ничем не обязан, это я обязан театру всем. И любой, кто служит в театре, обязан этому высокому понятию – Большой театр. Впрочем, я иногда думаю, что даже если бы сам Моцарт вошел в театр со служебного входа, то мало кто обратил бы на него особое внимание.

– Наш театр не признает авторитетов?

– Наш – признает. Но Большой в Москве, например, – нет. А наш теплее, менталитет у людей другой.

– Есть у вас место силы? Где вы, по вашему мнению, лучше всего дирижируете?

– Место силы меняется. Впервые я ощутил его во Франции. Между Парижем и Лионом есть очень древнее аббатство Тюрну, которое связано с фамилией герцогов Бургундских. Импресарио, который пригласил меня туда, заказал программу: увертюру  «Дон Жуан», 40-ю симфонию Моцарта и 5-ю симфонию Бетховена. Именно там я почувствовал божественный прилив энергии. И потерял несколько килограммов за концерт.

– Интимный вопрос: вы веруете?

– Да, я верую, но не принадлежу ни к одной из конфессий. Я родился в смешанной белорусско-еврейской семье. В каждой религии можно найти абсолютное большинство плюсов, но и, к сожалению, минусов тоже немало. Пожалуй, больше всего меня привлекает учение Будды, его принципы.

– Мне кажется, музыка – это тоже вера. Она настолько высокое искусство, что дирижер, стоящий перед оркестром, обязательно подключается к небу.

– Должен по крайней мере. Но не всегда получается даже у тех, кто умеет это делать.

– Провалы и неудачи (а они бывают у всех, человек – не машина) – это результат ваших недоработок или оркестра?

– Я всегда беру ответственность на себя.

– Но оркестр должен быть уверен, что вы работаете идеально, иначе он не сможет беспрекословно подчиняться вашей творческой воле, разве не так?

– Идеальных дирижеров не бывает, это во-первых. А во-вторых, каждый опытный музыкант и так понимает, что доля ответственности лежит и на нем. Мало того, доля взаимовыручки тоже. Даже если вдруг маэстро показал не туда, они должны отреагировать и сыграть правильно. Впрочем, ходит такая легенда про маэстро Артуро Тосканини. Он абсолютно гениально дирижировал «Аиду» Верди по памяти, но в одном и том же месте до конца жизни делал ошибку. И никто из музыкантов не хотел, не смел ему на это указать.

– Наш оркестр, мне кажется, не смолчал бы. У этого коллектива есть характер.

– В оркестре Большого театра все разные люди, у каждого своя специфическая музыкантская гордость и отношение к происходящему.

– Но когда что-то не нравится, они пишут коллективные критические письма в администрацию – это всем известно. И выражают свою общую волю.

– Разве? Я об этом ничего не знаю.

– Я знаю, а вы служите в театре и не знаете?

– Не интересуюсь. Есть много вещей, о которых знает весь театр, а я нет.

– Как вам это удается?

– Я не живу в среде курсирующих слухов. И люди это чувствуют. А эпистолярный жанр мне  вообще не по душе, я давно пережил юношеский максимализм. Повлиять на ситуацию он не может, а вот обострить – это да.

– Вообще вы славитесь демократическим управлением оркестром?

– Да.

– А музыканты могут сфальшивить специально, чтобы вас проверить?

– Ну, это такая провинциальщина!

– Тем не менее рассказывают, что западные коллективы позволяют себе такое.

– На Западе в каждой деревушке, условно говоря, есть коллектив. Другое дело – музыканты из элитного эшелона, например берлинские филармоники. Они никогда не позволят себе так опускаться. Тем более у каждого оркестра есть менеджер, от которого зависит твоя зарплата да и твоя судьба. Все прописано в контракте: сфальшивил – лишился надбавки. Опоздал на репетицию – лишился процента зарплаты. Или с тобой вообще прощаются навсегда. А такие музыкальные истории – специально сфальшивил – это байки прошлого века. Оркестр вообще очень изменился.

– У нас? Или везде?

– Везде. Музыканты стали более профессиональными. У нас, слава Богу, начали преподавать игру в ансамбле даже в музыкальных школах. Это очень важно – научиться играть вместе, слушать друг дружку. Потому что не каждый, в конце концов, может стать Яшей Хейфецем. Но работать в коллективе, в ансамбле может претендовать каждый музыкант.

– А как у нашего оркестра с инструментами? Давно меняли?

– После ремонта Большого театра, а это было девять лет назад, закуплены новые, очень неплохие, инструменты. И они постоянно обновляются. Со струнными, по понятным причинам, сложнее, это мастеровые инструменты, не с потока. Для них театр покупает струны, но деревянная основа у каждого своя, личная. И театр платит за аренду инструмента.

– Как необычно…

– Это не тайна. Когда, например, в Нью-Йоркскую филармонию проходит конкурс в оркестр, первое, что ты должен указать в заявке, на каком струнном инструменте (какого производителя) ты играешь. Если пишешь, что фабрика «Московские самовары» (условно), то тебя даже не прослушивают, будь ты сто раз гений.

– Вы хорошо чувствуете зал, публику, находясь в оркестровой яме?

– Публика настолько разная, что, бывает, приходится ставить барьер между ней и собой в начале выступления. И начинать творить. А потом этот барьер либо растворяется, либо остается. Но я пытаюсь не обращать на это внимания вообще, потому что если начинаешь остро чувствовать зал, то ловишь всякое – в том числе и отрицательную энергетику зала. И тогда уже вряд ли что-то получится, и бесполезность твоего выхода очевидна. Но когда ты чувствуешь, что из зала возвращается эмоция, которую ты ему посылаешь, – а я это чувствую даже спиной, – тогда начинаешь переходить на новый, более высокий уровень ощущений.

– Что бы вы хотели поставить в ближайшем будущем?

– Я такой непостоянный, у меня мечты меняются в зависимости от настроения, от времени года. Поэтому не могу сказать сейчас конкретно, боюсь обидеть свои же мечты.

– Какие впереди творческие командировки?

– Это тайна. Пока не подписал контракт, пока не пришел в зал, в котором ты будешь играть, – молчи. Думать можно, говорить – нет.

– Вы верите в приметы?

– Ммм… Я о них знаю.