Анлайн-дадатак да газеты
"Народная Воля"

В конце октября мать солдата-срочника Анатолия Майера из Брестской области обратилась в редакцию «Народной Воли» с просьбой о помощи.
14:10 28 лістапада 2015
4407
Памер шрыфта

В мае этого года ее двадцатилетний сын был призван в армию. Служить юношу отправили в 38-ю отдельную гвардейскую десантно-штурмовую бригаду, которая входит в пятерку элитных – второе место после спецназа в Марьиной Горке. Спустя полгода рядовой Майер стал пациентом психиатрической больницы в Новинках.

Раиса Дегтярева, мама Толи, уверена: сына жестоко избили в части и довели до попытки суицида. Замполит бригады, полковник Сергей Михайлович Суховило, настаивает: случаев дедовщины у них не наблюдается.

Однако если Майер изначально страдал психическим заболеванием, то почему военкомат допустил его к службе в воздушно-десантных войсках? Корреспондент «Народной Воли» попыталась разобраться, есть ли дедовщина в белорусской армии.

«Я отправляла в армию здорового сына…»

Семья Майеров переехала в Беларусь из Казахстана семь лет назад. Мать Анатолия рассказывает: «Я родилась здесь, это моя историческая родина. Всю молодость я провела в Казахстане, там появились на свет трое наших детей. Толя – самый младший. Муж умер, и в 2007 году мы с детьми решили начать жизнь заново в Бресте. У меня 76 соток земли, огород – с этого и питаемся. Сына я с детства воспитывала по-мужски, готовила к армии, да и сам он хотел пойти служить, прямо рвался… После школы поступил в училище, что в городе Высоком, успел получить сразу две специальности: тракториста и сварщика. У него очень теплые отношения со старшим братом, который уехал работать в Екатеринбург и время от времени нас навещает. Со мной и сестрой Катей – тоже. Толя рос спокойным, а главное, честным мальчиком. Соврать для него всегда было чем-то невозможным, он просто не умеет говорить неправду. Именно поэтому я поверила его словам, когда все случилось…»

В выходные дни срочникам в армии разрешается пользоваться мобильным телефоном. Анатолий обычно звонил матери и сестре по воскресеньям. Так произошло и 4 октября.

«Толя тогда только вернулся из «учебки» в Печах под Борисовом, провел там три месяца. Рассказывал, как быстро научился ездить на БТРе, как хвалило начальство… Все было в порядке, я не заметила никаких странностей ни в рассказах, ни в голосе сына. Через неделю, 11-го числа, я снова ждала звонка. С утра в день выборов было ощущение праздника, я пошла голосовать. Участок находился за три километра. Шла и думала о сыне. Проголосовала за Лукашенко, все, как положено. С чистой совестью иду домой. И вдруг звонит дочь и сообщает: Толя в больнице в тяжелом состоянии. Что стряслось? Дочь не могла объяснить – сама не знала. Вся моя радость от выборов исчезла. Как же так? Я хотела, чтобы сын послужил Родине и государству, отправляла в армию здорового парня, а теперь он в тяжелом состоянии…»

Оказывается, пока Раисы не было дома, к ним приехал человек в военной форме. С ним разговаривала дочка Екатерина. Вот как все было в тот день по ее словам:

«Днем появился какой-то военный, приехал на личном автомобиле, не представился. Сказал, что Толю увезли в больницу. Мол, он обкурился спайсом и подрался. Я была просто в шоке, ведь брат в жизни не употреблял наркотики, да и откуда им взяться в элитной части?! На вопрос, когда это произошло, военный ответил: утром 5 октября! Выходит, на тот момент он уже целую неделю находился в диспансере, а мы ничего не знали!»

Наркотики в ВДВ?

Безусловно, родной ребенок для матери всегда лучший. Зачастую родители склонны идеализировать детей. Но остается неясным, зачем военным и медикам понадобилось скрывать от ближайших родственников информацию о внезапной болезни Майера? На следующий день Раиса поехала в Брестский областной психоневрологический диспансер, чтобы увидеть сына.

«Толя лежал в палате. У него была замедленная реакция… Такое чувство, что он не сразу меня узнал…

Толя мне все рассказал. 5 октября он вернулся из «учебки», был спокоен, осваивался на новом месте. После подъема в понедельник, около 6 утра, старослужащий Будько начал заставлять его отжиматься. Толя отказался, тогда Будько ударил его, тряс, материл, унижал. Сын ударился о железную койку и на несколько мгновений потерял сознание. Когда он очнулся, то пошел в туалет умыться – нос был разбит. Но Будько не отставал, пошел за ним, продолжал издеваться над сыном. В итоге у Толи произошел нервный срыв, и он попытался выброситься из окна, выкрикивал несуразные вещи. Как рассказывал Толя, «деды» запрещают давать сдачи: будешь отвечать – опустим тебя головой в унитаз, будешь опущенный – мы тебя «петухом» сделаем, как на зоне.

Следующее, что Толя, по его словам, помнит после драки, – его привел к замполиту лейтенант Гуров. Там сидел человек, который назвался «особистом», показал удостоверение – красную корочку. Он вынуждал Толю в чем-то сознаться… В психоневрологический диспансер сына отвез на собственной машине замполит Суховило».

Раиса утверждает: после ее визита в диспансер и в воинскую часть замполит Суховило стал угрожать ей, что «посадит Толю за хранение наркотиков, чтобы другим неповадно было». Командир бригады Соболь подтверждал эти слова. Версия про спайс стала основной. В каждом разговоре Раисе настойчиво рекомендовали «никуда не обращаться» для выяснения реальной причины случившегося. Ведь экспертиза нарколога проведена не была, соответственно, доказательства содержания в крови Майера наркотических веществ отсутствуют. Предчувствуя неладное, Раиса написала обращение в Военную прокуратуру г.Бреста, а также в Следственный комитет Республики Беларусь и в Администрацию президента с просьбой разобраться в ситуации.

«Когда я пришла на разговор к Суховило, в его кабинете на столе лежали 11 папок с документами на комиссацию солдат по причине психического расстройства, Толино дело стало двенадцатым. Суховило и Соболь убеждали меня, что сын действительно принял наркотики и потерял контроль. Но я спрашиваю: а остальные 11 солдат тоже наркоманы? Как наркотики могли попасть на территорию элитной части ВДВ? Никаких посетителей за выходные у Толи не было, он бы сказал. Я знаю всех его друзей поименно. На КПП я спросила у солдатика, бывают ли у них драки. Тот пожаловался: в первый месяц службы «деды» заворачивают «духов» в полотенце, чтобы не оставалось следов от побоев, и избивают ногами…»

Если это правда, то почему же начальство не приняло мер по устранению дедовщины? Вряд ли сегодня командованию части выгодны скандалы с госпитализацией солдат… Тем временем Раиса не могла связаться с сыном по телефону, не знала о его состоянии – свидания в диспансере разрешили не чаще одного раза в неделю.

Закон, порядок, психиатрия

Я связалась с главврачом Брестского областного психоневрологического диспансера Николаем Скаскевичем, но он отказался комментировать состояние Майера, ссылаясь на статью 46 Закона РБ о здравоохранении: «Информацию о пациенте мы можем предоставить только на основании его личного письменного или устного разрешения… Пациент не лишен дееспособности, а значит, является полноправным гражданином. Между прочим, за этот закон голосовали наши депутаты, так что действуйте в рамках законодательства».

26 октября в Брестском психоневрологическом диспансере должна была состояться врачебная комиссия, после которой Толю Майера собирались либо лечить дальше, либо вернуть на службу в армию. Приняли решение 28 октября перевести пациента в РНПЦ психического здоровья в Новинки, в Минск.

«Весь день я не могла дозвониться до сына. В Бресте в больнице сообщили, что с машиной случилась накладка и Толю забрали обратно в медчасть. Наконец вечером сын испуганным голосом сказал по телефону: его отвезут в Минск во вторник, до этого мне разрешат его увидеть. Я приехала в часть. Он был там без таблеток. Ему выписали обычную валерьянку! Толя заикался, руки тряслись… Во вторник 3 ноября сын позвонил с неизвестного номера. Сказал, что его уже не хотят везти в Минск. Что ему угрожает старший лейтенант, требует отказаться от показаний против Будько. Когда сын положил трубку, я перезвонила Суховило, тот бросил трубку. Старший лейтенант юстиции Роман Шепетюк заверил меня, что с сыном «проводятся мероприятия по снятию побоев». Это звучало издевательски – какие «побои» месяц спустя могут снимать? Я так и не добилась вразумительного ответа, какой именно врач его осматривал. В итоге через пару дней сына перевезли в РНПЦ психического здоровья в Новинки, в Минск. Из документов ему выдали только военный билет, телефон и паспорт остались в части. В машине его сопровождали медработник и военнослужащий-контрактник».

…10 ноября мы встретились с Раисой в Минске, в Новинках. Женщина приехала из Бреста рано утром, и уже в 11 часов сидела с Толей в коридоре отделения. Учитывая тот факт, что ранее администрация РНПЦ категорически отказалась давать комментарий, я попробовала попасть в отделение к Анатолию Майеру под видом его невесты. Раиса стояла рядом, когда лечащий врач-психиатр Роман Ремизиевич запретил мне встречаться с больным. Но главное – он не сказал матери, какие препараты получает пациент, нарушив тем самым Закон о здравоохранении, в котором четко указано: больной и его ближайшие родные имеют право на эту информацию. «Вы что, не доверяете отечественной медицине?» – спросил врач. Мать садилась в вечерний поезд на Брест, так и не узнав, чем конкретно лечат сына…

Полковнику пишут

Чтобы услышать мнение замполита Суховило из первых уст, я отправилась в 38-ю часть, расположенную в Бресте.

12 ноября я пришла на КПП, где мне выдали пропуск на территорию части в административное здание. За столом в кабинете идеологической работы сидели замполит Суховило и командир бригады полковник Соболь. На прямой вопрос «Что случилось с Майером, и почему мать узнала о болезни сына спустя неделю?» замполит ответил:

Понимаете, эта женщина написала жалобы во все инстанции. Я не буду говорить, как она вела себя здесь. Хотя это было всего лишь предположение, что рядовой Майер выкурил спайс. У нас больше тысячи солдат в части, за всеми не уследишь… Экспертиза нарколога? Ее нет, наверное… Да и вообще, неадекватное поведение Майера могло быть вызвано каким-то внутренним конфликтом с матерью. Кстати, «дедов» у нас в части нет, а Будько был призван в том же месяце, что и Майер. Поэтому дедовщина у нас, естественно, исключена. Когда его отвозили в диспансер, то не сообщили родным, потому что по закону мы никому не обязаны сообщать о травмах в армии. Ну, может быть, только в случае смерти. Мало ли их таких болеетА Будько, между прочим, спас Майеру жизнь!

В Главе 2 Закона о статусе военнослужащих сказано: посягательство на честь и достоинство военнослужащих и их близких влечет за собой ответственность, установленную законодательными актами. Без доказательств употребления рядовым Майером наркотиков предположение Суховило как раз и является «посягательством на честь и достоинство». Любопытно, что в этом Законе нет ни слова о порядке извещения родных о травмах, полученных срочниками во время прохождения службы.

…По моей просьбе замполит вызвал из части рядового Будько. Ранее матери Майера говорили: Будько на гауптвахте.

Парень с уставшим лицом постоянно поглядывал на начальство, как бы спрашивая, что можно говорить, а что нельзя.

– Когда вас призвали в армию?

– В марте, – отвечает Будько.

– А, ну да, в марте, я ошибся, – уточняет Суховило.

«Мы не дружили, Майер не шел на контакт… Утром того дня он вбежал в казарму, стал бросаться на кровать с безумными глазами. Сказал мне: «Я скоро пойду домой, а ты умрешь!» Затем Майер подбежал к окну, но я схватил его двумя руками за пояс и оттащил в сторону. В этот момент он ударил меня в нос, пошла кровь. Почему не обратился к врачу? Ничего страшного, подумаешь, просто кровь… Да никто его не бил!» – вспоминает Будько.

Таким образом, обвиняемый Раисой Дегтяревой в избиении сына парень в действительности оказался героем, спасшим жизнь. Старший лейтенант юстиции Роман Шепетюк принес дело Майера. В толстой папке на вид было около сотни бумаг.

«Я не могу показать вам все дело полностью. Это повлияет на ход следствия, которое ведется сейчас Следственным комитетом. Покажу только то, что разрешит командование».

В итоге, я увидела многочисленные ксерокопии обращений Раисы Дегтяревой в государственные органы: в Военную и Генеральную прокуратуры, Следственный комитет, Администрацию президента… Ответ ожидался «через месяц-полтора» с момента заявления – 22 октября. Кроме того, мне позволили внимательно прочитать объяснительную рядового Будько с описанием его героического поступка. Часть материалов дела показали, и это абсолютно не смутило ни юриста, ни офицеров. Тем не менее на объяснительную записку, в которой сам Анатолий Майер описывал случившееся, взглянуть категорически запретили: «Повлияет на ход следствия…»

«Давайте договоримся с вами: не упоминайте ни моего имени в статье, ни моего звания. Напишите: «представитель части». Не нужно писать, как вы попали сюда, с кем общались. И вообще, мы говорили по телефону. Запомните: вашей командировки в Брест не было. Пишите общими фразами», – предупредил замполит.

Но командировка была. И я вынуждена называть имена, ведь тогда читателю становится ясно, на чьи действия, точнее бездействие жалуется мать солдата.

Чем вызвано такое стремление к конспирации? В случае, если человеку нечего скрывать, необходимости врать нет. А материалы дела либо не предоставляются вообще, либо журналисту дают возможность полноценно ознакомиться с делом. Если командование части настолько не хотело видеть прессу, то зачем пропустило в часть? Не ради того ли, чтобы навязать собственную версию случившегося?..

***

До нашего разговора с Суховило мать Майера звонила мне каждый день, искала поддержки: «Ну, что слышно насчет Толи?» После посещения части звонки прекратились. Раиса не отвечала ни на мобильный телефон, ни на домашний, молчала и сестра Толи…

Молчание длилось больше недели. Странно, что услышать самого Майера мне упорно не давали – я регулярно звонила в Новинки с 11 до 13 часов и с 17 до 20 – в разрешенное время. То «запрещено», то длинные гудки, то постоянно занято.

22 ноября, в воскресенье, вечером наконец удалось дозвониться в 24-е отделение. Молодой мужской голос в трубке позвал Майера.

– Это Анатолий?

– Да.

– Ко мне обратилась за помощью ваша мать. Скажите, что случилось 5 октября?

– А я не могу пока это говорить, потому что еще диагноз не вынесли.

– Но ведь вы можете рассказать, что было в тот день?

– Я сам не знаю, откуда я могу знать? Не могу ничего говорить пока.

– Вы не помните?

– Когда дело передадут, то я вам скажу… Я не знаю…

– Как ваше состояние?

– Ну, я лечусь…

– Вы чувствуете, что больны?

– Конечно, ведь я в психиатрической больнице.

– Вас избивал рядовой Будько?

– Я все потом скажу. Я больше не могу разговаривать.

Анатолий положил трубку. Его голос был абсолютно спокойным, он отвечал на вопросы быстро и адекватно, не производя впечатление психически нездорового человека (имеется диктофонная запись). Странность, на которую невозможно не обратить внимание: он не спросил, кто я такая.

В тот же вечер мне пришло смс-сообщение от Раисы Дегтяревой с номером стационарного телефона и просьбой позвонить по этому номеру.

– Раиса, почему вы пропали? С вами связывались из части?

– Давайте не будем об этом… Если и связывались, то точно не из части. Когда я приезжала в больницу на неделе, меня пустили к Толе всего на полчаса, хотя по расписанию три часа отводятся для посещений: с 17 до 20… Все остальные сидят с посетителями в специальной комнате, а нас посадили в столовой одних под присмотром. Потом приходит медсестра и выдворяет меня! «Вы свободны, уходите!» – говорит, без всяких объяснений…

– Вам кто-нибудь советовал не общаться со мной?

Несколько секунд на том конце провода тишина.

– Ой, не важно уже… Просто я сделала выводы, что мне сократили свидания, и решила не общаться, чтобы хоть как-то сына видеть. А иначе не дают!

– В каком состоянии был Толя, когда вы последний раз виделись?

– У него была агрессия, ярость. Вы бы услышали это в его голосе еще неделю назад. А сегодня он был в порядке, когда я позвонила, хоть бери и выписывай! Рассказал, что ему стали три раза в день давать успокоительное и антидепрессант на ночь.

– Неделю назад мне не давали с ним поговорить…

– Видите, подготовили. Его лечащий врач ушел в отпуск, сейчас там другой.

– Так вам сообщили диагноз сына?

– Ничего не сказали толком… Дней через десять будет консилиум военных врачей, которые поставят диагноз.

– Знаете, в 38-й части Будько считают героем, который спас Толю…

– А, ну да, сначала довел тем, что заставлял отжиматься через силу, а потом спасал! Герой… Вы же сами почувствовали, какое отношение к Будько там… Здесь не надо пытаться ничего доказывать. Мне сказали, это бесполезно…

Сейчас Раиса Дегтярева ждет ответа из всех структур, куда она писала. Вопреки запугиваниям и угрозам женщина дала согласие на публикацию. Она надеется, что предание огласке истории ее сына поспособствует объективному расследованию.


Аўтар: Екатерина АНДРЕЕВА 
Крынiца: Народная Воля
Каб мець магчымасць прачытаць цікавыя і актуальныя артыкулы, купляйце PDF-версію газеты!
Хуткая аплата праз смс-сервіс

Чытайце таксама

Подросток, пропавший в Молодечно, погиб

ПСО "Ангел Северо-Запад" и УВД по Минской области сообщают о гибели 15-летнего подростка, ушедшего из дома 16 ноября в неизвестном направлении.
17 лістапада 2017

В Слуцке мужчина и женщина одновременно упали с 6-го этажа

Вечером 16 ноября мужчина и женщина были найдены с признаками падения у многоэтажки.
16 лістапада 2017

«Конфискуют в том числе 20 бутылок виски, 10 — коньяка, 3 — водки и винтовку». Бывшего замминистра по ЧС приговорили к 8 годам

Бывшего заместителя министра по ЧС Дмитрия Бегуна признали виновным в получении взяток.