Анлайн-дадатак да газеты
"Народная Воля"

20 вопросов человеку, который всю жизнь учился воевать, убивать, а теперь ставит в деревне кресты.
11:19 30 снежня 2011
79
Памер шрыфта

Этой осенью в маленькой, совсем неперспективной, почти умирающей деревне Ислочь, что между Минском и Раковом, был большой праздник: люди самостоятельно, по личному почину поставили два деревянных креста — православный и католический. И пригласили высоких духовных лиц приехать к ним для их освящения. И те не отказали в просьбе сельчанам маленькой деревушки! Приезжал в Ислочь арцибискуп Тадеуш Кондрусевич. Теперь ожидается визит владыки Филарета. Информация, естественно, разлетелась по округе, ведь персоны действительно высокие, и даже на каждом минском, а тем более деревенском празднике запросто не появляются. Как же это случилось в Ислочи?

А вот живет там человек, в просьбе которому практически невозможно отказать. Это деревенский староста Владимир Дмитриевич АДКАЕВ. Биография у человека не простая. Кадровый военный, летчик, полковник в отставке. Потом — дачник в деревне Ислочь. Потом — ее житель и староста. Казалось бы, всего лишь общественная должность, и что вообще может деревенский староста, если денег у него — ноль, материальной базы — ноль? Если зимой в Ислочи только в шести домах печки топятся? Но Адкаев — созидатель по натуре. Разруха, запустение претят его душе. При встрече он настоятельно просил не изображать его героем. Конечно, нет.  Герои — люди с картинок. А Владимир Дмитриевич человек действующий. Самый востребованный нашим временем персонаж.

1. — Владимир Дмитриевич, вы купили домик в деревне еще 20 лет назад. Причем домик для дачи. Как вас, дачника, встретила белорусская деревня, помните?

— Знаете, открыто, доброжелательно. Деревня небольшая, но когда я поселился, коров 25 тем не менее в Ислочи было. А сейчас осталась одна. Умирает деревня. И вот я занялся ею… Говорят про меня, что, мол, не от мира сего.

2. — Не обижайтесь. И что, огород тогда завели? Для подмоги, для жизни?

— Не для подмоги, для интереса больше. Теперь сад заложил. А когда мне хозяин передал связку ключей от дома, от сарая, у меня, помню, такое удивление возникло: это все мое? Я почти 40 лет прослужил в армии, больше чем нужно по уставу. В Минске у нас с женой была 13-я по счету квартира: столько раз приходилось менять их за время службы! Впрочем, долгое время вся собственность вообще укладывалась в два чемодана. Плюс разборный платяной шкаф. Берешь и на троллейбусе едешь на другую квартиру. Однажды приехали, а не пускают. Пока перебирались, умер хозяин, и его привезли для прощания в «нашу» комнату. И моя жена ждала с ребенком меня на пороге, пока я с лекций не вернулся. Вот какие были условия. А когда демобилизовался, мы решили купить собственность в деревне. Только-только разрешили это горожанам. Нашли домик в Ислочи под Минском. Я оказался соседом писателя Светланы Алексиевич.

3. — Вы стали жить в белорусской деревне, но вы ж совсем ее поначалу не знали. Что удивило больше всего?

— Порядок, вот что бросается в глаза в белорусской деревне. Я часто навещал родителей в России, даже ведро чернозема однажды привез из Тамбова, с родины. Что там было в 1990-е годы? Черноземы эти элитные стояли непаханые, лебеда по пояс, фермы без крыши. Однажды видел, как два трактора цепью кукурузу на землю клали, чтоб она не мозолила глаза: убрать вовремя не успели, выпал снег, так скрывали свою бесхозяйственность. А российские деревни? Домики вросли в землю, улицы широкие, грязные, поросята в лужах, мужики всегда небритые. Едешь, едешь, трезвого в рабочее время не скоро увидишь. Все какие-то скорченные, в магазине стоят, рубли пересчитывают на бутылку.

4. — А что, у нас пьют меньше?

— Я так скажу. За домом в Ислочи у меня поле. И раньше трактор проедет один раз круг и в лес уткнется. Трактористы, значит, уже в кустах выпивают. К обеду приезжает к ним машина, их кормят, они после обеда еще раз круг пройдут, и — по домам. А сейчас все иначе: пашут днем и ночью, как говорится. Уже темно, а трактора все жужжат и жужжат.

5. — Материальная заинтересованность?

— Да! Отношение к работе изменилось. У нас на совхозной ферме краской — намертво — написано: «Мы боремся за 2000 кг молока от коровы в год!» Надпись старая, не стирается. Но сейчас за такие показатели и в тюрьму можно угодить.  Сейчас доят по 5000 кг и больше, вот как времена изменились. А в России говорят: подъем, подъем. Но в массе — нет. Если только маяки, одиночки… Как было все непаханое, так и осталось. Правда, Тамбов, откуда я родом, — глубинка.

6. — Ваша соседка по летнему дому в деревне — писатель Светлана Алексиевич. Вы читали ее книги? Может, полемизировали по-соседски?

— Да, Светлана подарила мне свои книги, я их прочитал. Но я ее позиции либеральной не разделяю, ее критику армии не воспринимаю. В армии — как? Тебе плохо, тебя обидели, все равно выполняй приказ, служи. Мне бы сказали: сиди в окопе, стреляй в человека, я бы в него стрелял. Я так был сделан! И ведь даже не за деньги, а за идею. Может, мозги марксизмом промыли? Я был как-то в командировке под Баку в деревушке Насосная в 1980-е годы. Тогда два иранских самолета пошли по Каспию и нарушили нашу границу. На перехват подняли МИГ-21, стали наводить — но ракеты прошли мимо. И поступил приказ: идти на таран. Таран — это верная смерть. Но капитан Елисеев, молодой парень, без всякого сомнения выполнил приказ. Он погиб. Сбил один иранский самолет, второй ушел. Со сбитого самолета, кстати, летчик спасся на парашюте — благополучно сел. А наш парень погиб… И на всех аэродромах потом висели плакаты про Сашу Елисеева. Он был примером. Нас так воспитывали.

7. — Самопожертвование… Не слишком ли большая цена за государственную идеологию в мирное время?

— Что ж делать? Нарушитель не должен уйти безнаказанно! Ты, Лена, вижу, на другой стороне баррикад.

8. — Вам жаль распада СССР?

— Очень жаль. В армии много безобразий было, но все равно — жаль. После войны, закончив школу, я поступил в авиационное училище в Тамбове. После него сразу послали в Германию. Конец 1950-х. Стал работать на локаторах дальнего обнаружения и наведения. Штука вредная. Может, сейчас есть предохранения, а раньше — ничего. В училище нам говорили, что должен быть костюм с металлической ниткой, очки со свинцовыми стеклами, таблетки… Когда я спросил об этом в полку, на смех подняли: что за маскарад! Дали обычное техническое обмундирование. А потом стал летать на самолетах. Над Балтикой к нам часто близко подходили натовские самолеты, тренировались перехватывать. Обычно мы обменивались знаками: кулаки показывали друг другу, или вообще… что-то нескромное… А однажды, помню, подлетает «мусьё», причем довольно близко, метров 10 крыло от крыла, и показывает нам журнал «Плейбой» с обнаженной женщиной. Мы все рот разинули, хотя двое со мной в экипаже прожженные волки, воевали в Корее… Решили, что никому не расскажем. Да где там, разве это утаишь?

9. — А вот интересно, примерно в это же время, когда вы служили в Германии, в Венгрии были мятежи, да и в Германии — Восточной и Западной — очень неспокойно. Вы это обсуждали? Что-то понимали?

— Да нисколько, нисколько… Считали, что — контрреволюция! Нам ведь промывали мозги марксизмом-ленинизмом. Мы были восковые, что угодно можно было вылепить. Дисциплина, бесконечные построения. Все строем. Как роботы. Жили, как в коконе. Считалось, что вот-вот начнется война. В Германии все были очень напряжены. У нас на аэродроме стояли три транспортных самолета, и часто проводились учебные тревоги: женщины с детьми и с «тревожными чемоданчиками» должны были бежать к самолетам, занимать свои места, чтобы срочно эвакуироваться на родину. Но когда сирена ревет, ты не знаешь: учебная, боевая? Здорово давило на нервы… Да и на самом деле, нарушители постоянно через границу ходили, а наши солдатики убегали от нас на Запад. Листовки над нами разбрасывали. Зимой розовые, чтобы были заметны на снегу, а летом — белые: а там инструкция, куда бежать, к кому обратиться… И журнал «Крокодил»: точно, как наш, но только с антисоветскими текстами. Ну и поддавались ребята.

10. — Так все-таки убегали? Не всех удавалось марксизмом оболванить?

— Так то — солдатики. Редко у кого в то время было 10 классов за спиной, чаще — 7. По ночам в казарме они слушали «голоса» из приемников, поддавались ребята.

11. — Как же вы после марксизма пришли к крестам? К церкви?

— Это уже после армии. Время шло, и как-то я, дачник, оказался в Ислочи единственным сильным мужиком. И однажды говорю: «Бабы и мужики! Ну что же мы собираемся с вами только по горьким случаям, все только на похороны? А по радостным нет… Давайте собираться чаще!». И вот в прошлом году на Троицу организовал общее застолье во дворе у одного из односельчан. Сбросились и отметили. Я им стихи почитал собственные, в лотерею поиграли. Потом танцы были… Частушки стали петь с «перцем».

12. — А кресты? Кто предложил поставить кресты?

— Минуточку. И вот на волне общего подъема я как-то говорю: «Что-то нашей деревне не везет… Надо крест поставить! Давайте?» Давайте! А никто помощи и не предложил. Тогда — сам. К леснику пошел. Он согласился дать дуб из леса, даже бесплатно. Но год тянул: то дождь, то трактора нет, то уже зима наступила. Наконец срубили. А как вытащить тяжелое дерево из лесу? Опять мужиков собирать надо, трассу готовить, кусты вырубать, чтобы лошадь прошла. Привезли, наконец. А кто обработает? Пытаюсь договориться в совхозе с рабочими, мне в ответ: «Для начала давай бутылку!» А потом сделали и — плохо! Загубил мастер наш первый дуб. Пришлось новый рубить. Обрабатывали уже сами в деревне, у одного станок деревообрабатывающий появился. Добросовестно человек отнесся к делу, несмотря на то, что жена ругала: «Чем занимаешься? Своими делами занимайся!» Обычная история. Но красивый получился крест. Вернее, два креста: выяснилось, что в деревне много католиков. Тогда и еще один, католический крест вырубили.

13. — Ваша инициатива сплотила людей?

— Признаться, некоторые в общественной работе так обнажили себя, что… Обычно приветливые, милые, здесь предстали в полной наготе. Я клич бросил, а вижу, один — безразличный, другой — «мне некогда», третий — «спина болит», четвертый — «сам затеял, сам выполняй». А тот, что застенчивый, боком ходит, первый в работе оказался. Я им низко поклонился, когда все сделали.  Все узнали мы друг про друга, пока строили кресты.

14. — Кресты уже освящали?

— История! Из Ракова в Ислочь в один день приехали батюшка и ксендз. Люди собрались нарядные, радостные, и вдруг видим: десять аистов кружатся над нашими крестами в небе. Обычно ведь как: пролетят птицы над полями за комбайнами и скрываются. А здесь долго кружили… Может быть, Божий перст?

15. — Знак необыкновенный… Но, слышала, приезжали к вам и очень высокие гости?

— Да. Прошел праздник, а потом пришла мысль пригласить в Ислочь высоких церковных иерархов: арцибискупа католического и митрополита православного. И через некоторое время прекрасная весть: арцибискуп Тадеуш Кондрусевич согласился! И вот он приехал в деревню Ислочь! Народу собралось… Со всей ближней и дальней округи. Вся деревня была забита машинами. Тадеуш Кондрусевич привез нам благословение, отпечатанное на белорусском языке. Посадил дерево, молодой дубок. Это было в октябре. Небо хмурое, каждый день дождит. Но когда арцибискуп стал читать молитву, вдруг среди рваных туч вышел яркий луч солнца. И прямо на крест! Над полями темно, а над крестом — солнце. Кондрусевич сказал, что так и должно было случиться.

16. — Теперь, я полагаю, вы в деревне будете принимать владыку Филарета?

— Надеемся. В канцелярии православной епархии меня поначалу не поняли: какой повод? Ведь кресты уже освящены. И тогда мы решили организовать духовные песнопения. Чтоб католики и православные вместе. Причем духовный рок, не просто песни. Опять-таки католики — они сразу с поддержкой. Православные — поначалу сдержанно. Но пообещали. И — я узнал — нашему батюшке в Ракове уже дали команду из епархии, чтоб готовился, организовывал народ где-то к весне-лету — приедет-таки к нам Филарет! Я, правда, для верности и в канцелярии Патриарха Московского Кирилла побывал, когда в Белокаменную этой осенью по личным делам ездил. Разговаривал с дежурным священником патриархата, он одобрил все наши почины. Я попросил: «Пришлите нам благословение от Патриарха Кирилла!». Потому что ксендз от Папы Римского обещал прислать. Говорит, что уже в январе в деревню Ислочь придет от Папы послание. Так надо же уравновесить! Но священник сказал, что через «голову» нельзя, иерархия нарушается. Об этом должен попросить кто-то из епархии Минской. И опять-таки — какой повод? Так песнопения духовные, отвечаю. «Это же прекрасно! Кто организовывает?» — спрашивает. Мне неудобно говорить, что я, ответил: «Сельсовет». В общем, договорились.

17. — А что деревня? Какая реакция?

— Выбрали старостой. Председатель Тресковщинского сельсовета предложил мою кандидатуру. Ислочь была не против.

18. — Интересный жизненный круг: были летчиком, кадровым военным, стали старостой в деревне. А какое у вас любимое воспоминание детства, Владимир Дмитриевич?

— Однажды на уроке литературы меня вызвали читать наизусть «Буревестника». Учительница казалась мне старой и строгой: пенсне и сапожки на шнуровке чуть не до самого колена какие-то дореволюционные. Она сидела, уткнувшись в свои записи, на меня не смотрела. И, видя такое дело, с первой парты мне раскрыли учебник. По которому я и отбарабанил «наизусть». «Садись, «пять»!», — сказала учительница. И тут что-то произошло… Мне стало стыдно за эту «пятерку»! Я извинился и признался, что обманул ее. Получил «двойку». И до сих пор этой «двойкой» горжусь. Мы иногда встречаемся с одноклассниками, когда я приезжаю в Тамбов, они тоже вспоминают.

19. — А как вы попали в Беларусь?

— По собственному желанию. Из Рязани с орденом Красной Звезды за выпуск самолета МИГ-29 я уезжал на повышение — выбирай любое место жительства! Сначала город Хмельницкий, Западная Украина. Директор завода, где я должен был работать старшим военпредом, очень хорошо принял: вот тебе гараж, и дом скоро сдаем, значит, квартира будет. Но пошли с женой на базар, остановились перед хозяйкой, которая орехи продавала. Видим, цена приемлемая. А очередь подошла, тетка эта вдруг цену заламывает и говорит: «Москаль? Москалям дороже! Хочешь — бери. Не хочешь?..» И на наших глазах высыпает орехи обратно в мешок. И разговаривать с нами больше не желает. Это начало 1980-х было. И работу жене не хотели давать в гороно — она у меня учительница немецкого. Ну и тогда друзья в штабе, в Москве помогли с назначением в Минск.

20. — Что ж, хоть вы и не у нас родились, а вот как Ислочи пригодились. Какие планы?

— Их много. Да и сделали кое-что уже. Речку от бытового мусора очистили, родовые (от каждого двора) деревья на пустыре начали сажать. На древний курган пригласили специалистов из БГУ, они стали там работать, говорят, что нашей деревне аж 1000 лет! Но силенок у нас мало для обеспечения ежедневных нужд сельчан. Дорога плохая, освещение на улицах слабое. И следующий мой общественный проект такой. Хочу предложить нашему телевидению тему для обсуждения — «Что сельсовет делает для деревни?». Может, кто-то обратит внимание, что в маленьких неперспективных деревнях до сих пор куча проблем. Мы — брошенные… Вертикаль власти шла-шла и как будто перед самым народом — перед сельсоветом — остановилась, испугавшись. Чего? Проблем? Народа? А надо помочь.




Аўтар: Елена МОЛОЧКО 
Крынiца: Народная Воля
Каб мець магчымасць прачытаць цікавыя і актуальныя артыкулы, купляйце PDF-версію газеты!
Хуткая аплата праз смс-сервіс

Чытайце таксама

Беларускі праваабарончы форум заклікаў ўлады спыніць ціск на адвакатуру і незалежныя прафсаюзы

У Рэзалюцыі па выніках форуму праваабаронцы заклікалі беларускія ўлады  спыніць ціск на незалежныя прафсаюзы і на адвакатуру.
20 кастрычнiка 2017

“Дзе грошы на капітальны рамонт нашых дамоў?”

Адказ на гэтае пытанне спрабуе адшукаць намеснік старшыні Аб’яднанай грамадзянскай партыі падпалкоўнік міліцыі ў адстаўцы Мікалай Казлоў.
20 кастрычнiка 2017

У Літве праходзіць Беларускі праваабарончы форум

З вітальным словам да дэлегатаў звярнулася Таццяна Равяка, кіраўнік Беларускага дома правоў чалавека імя Барыса Звозскава ў Вільнюсе.