Приходит женщина. Ходит она к нам давно, история ее гиблая, мы уже и писали про нее, и юристов давали, но все без толку. Хотя ситуация там простая. Она — чернобыльская переселенка. В свое время их заставили покинуть огромный дом в деревне  с садом, огородом, большим хозяйством, и переселили в Минск. Дали квартиру, но люди не жили — мучались. После деревни в принципе трудно привыкнуть к четырем стенам. К тому же, квартира оказалась ужасная. Первый этаж, вентиляции никакой, все от стен отваливается, потому что прямо под полом бойлерная. Пока дети были малые, некогда было этой даме квартирой заниматься, а выдала замуж да поженила сына-дочку, тогда пошла по инстанциям: делайте, мол, что-нибудь, жить невозможно. Постепенно выяснилось, что теперь уже и по санитарным нормам не положено жить на бойлере, но делать никто ничего не хочет. В общем, война идет затяжная и долгая…

Но это все предыстория. А сегодняшняя история такова.

— Деточка, — сходу начинает рыдать Софья Васильевна, приговаривая на белорусско-русском наречии. — Я ж тут недавно чуть не померла. Так они меня запугали, так запугали, думала, что и не выживу совсем, что и солнышка не увижу. Думала уже все, конец мой. Гады! Сволочи! Фашисты! Всех в тюрьму! Все отобрать! Детям отдать! В детские дома! Сиротам! Детям!

При этом достаточно грузная тетушка стоит на двух костылях, и то на один обопрется, а другим в воздухе потрясает, то на другой… И краснеет, и плачет, и голос срывается.

— Тихо-тихо, успокойтесь, вы вот присядьте лучше, — я испугалась, что дама сейчас в порыве праведного гнева рухнет прямо на пороге. И как ее потом поднимать?

— Ну, что у вас опять случилось? — я вежливо усаживаю тетушку на стул.

— Все расскажу, все покажу, по миру разошлю, пусть все видят, как над человеком издеваются! Над старым человеком издеваются! Я же завклубом была, меня все уважали, а какой дом был, какой сад…

Про дом, сад, счастливую красивую семью я уже не раз слышала и даже фотографии видела (действительно, зажиточный, по виду, был дом), поэтому обрываю бабушку:

— Теперь-то у вас что случилось?

— Ой, — вздыхает она. — И как же это мне все складно рассказать, чтоб не перепутать?..

В общем, сначала пришла почтальон. Принесла письмо. Большое такое, как будто важные документы. Ну, думаю, это они мне специально какой-то компромат подослали, а потом скажут, что украла я эти бумаги и в милицию сдадут.

Тут посетительница ловит мой взгляд и резко меняет интонацию:

— Не бойся, Софья Васильевна с ума не сошла. Просто я с ними уже десять лет переписываюсь, а такого толстого конверта мне никогда не присылали. Ага! Дождешься! Будут они разбираться, экспертизы писать, бумагу портить! Отписки одни — листочек-два. А тут целый стос… Вот и спужалась я.

В общем, говорю почтальонке: “Ты что мне принесла? Не возьму я этот пакет, открывай сама, будем смотреть, что в нем”.

Она мне: “Не имею права открыть, пока вы не распишитесь”.

Тузались мы тузались, а потом я ей говорю: “Ладно, я расписываюсь, а ты стой возле меня, будем открывать!” И что думаешь? Только я расписалась, так она бумажку вырвала — и тикать. Я ей кричу: “Ручку, ручку забыла!” А она по лестнице цык-цык-цык каблуками и только дверью подъезда ляснула.

Я все-таки пытаясь оставаться серьезной, начинаю подхихикивать, прикрывая рот рукой.

— Тихо ты! — стукнула костылем об пол посетительница, — это только начало.

— Страшно мне, — продолжает она. — Дверь на все замки закрыла, чтоб эти шакалы хоть попотели, если будут в дом врываться и тянуть меня в каталажку, окна занавесила. Ну, думаю, буду вскрывать конверт.

Открыла — и от сердца отлегло.

“Уважаемая Софья Васильевна, ваше обращение рассмотрено…” Туды-сюды, как обычно. Подпись — Лисай.

Ремарка: на самом деле я фамилию чиновника не запомнила. Это на слух как-то так прозвучало. Но в данном случае фамилия не так важна.

А женщина продолжает рассказ.

— Ну, думаю, гад! Наконец-то я тебя додушила. Крутился ты крутился, но заставили все-таки тебя разобраться, заставили написать Софье Васильевне не три слова, а с толком, подробно! Не пожалел ты на этот раз бумаги…

Беру я эту стопочку листов, взвесила в руке, порадовалась. Ну и, значит, читаю.

“Ваше обращение по поводу признания мужа, Баранова Семена Семеновича, участником войны…”

Мне стало плохо. Гады! Фашисты! Аферисты! Меня, старого человека, замуж выдали. Какой муж? Какой Баран? Какой Семен Семеныч? Какой замуж с двумя костылями?..

А все, чтобы квартиру отобрать! Мало им! Не набрались еще! Ели эти квартиры, хватали, как голодные хлеб. И детям, и внукам, и сватам, и братьям… И только Кома (ремарка: Николай Ком в свое время возглавлял управление жилищной политики Мингорисполкома) бесквартирного посадили, да и то уже выпустили. А тут им квартира Софьи Васильевны понадобилась. Хоромы над бройлером, в которых жить нельзя! Мужа мне на старости лет какого-то приписали. Значит, теперь убьют, закопают, и все —нет Софьи Васильевны, нет проблемы… А что ж я детям скажу: старая баба и замуж…

В общем, поплыло у меня все перед глазами, руки затряслись, давление подскочило, я и объехала. Все, думаю, конец… Куда идти, куда жаловаться, кто ж поверит, что я и не видела этого Семена Баранова никогда?..

Во времена, во дожили!

Посидела-посидела, капель выпила, поплакала. Только что тут выплачешь? В общем, еле-еле отошла.

Но бумаг же много прислали. Слезы катятся, все плывет, а читать надо. Может, они уже и отселили меня от этого Семена, хоть вещи соберу. А что тут удивляться, в нашей стране все может быть…

Беру следующий лист. Справка какая-то. “Баранов Семен Иванович, согласно архивным данным числится в списках партизанского отряда имени Берии, Баранова Мария Васильевна была связной партизанского отряда, Баранов Семен Семенович…”

Мне опять плохо стало. Матерь Божья, троих подселили! Дом престарелых, дом инвалидов… Бедных, старых, в маразме, видно, обдурили, жилья лишили, все отобрали — и ко мне. А что ж я с ними делать буду? Сама на костылях…

Я уже и по Барановым этим плачу. И по себе. Настойку валерьянки разбила — так разволновалась. Аферисты! Гады! Нелюди! Всех в тюрьму! Все отобрать!

В общем, ничего я больше читать не могла, целую ночь не спала, и таблетки пила, и корвалол, и что я только ни пила. Что ж за страна, что ж за жизнь, как же это вынести? И Бога молила, и матерь Божью просила: помогите рабе вашей Софье.

И, знаешь, помогли. Не мне оказались эти бумаги. Один лист — мне. А остальное — не мое. Это они конверты перепутали.

Во как издеваются! Это ж только подумать, как над нами издеваются! Я и замуж сходила, и померла из-за них! Чтоб он, Лисай этот, в ширинке ничего не нашел! Чтоб он и в своих штанах все перепутал. Ладно, с конвертами не разобрался, но бройлер же как стоял, так и стоит…

Тут я уже не могла сдержаться и откровенно захохотала. В голос.

— Нет, ты не смейся, — одернула меня Софья Васильевна. — Я же не поговорить, я же с государственной проблемой пришла. Сама подумай: скоро сто лет, как война закончилась, а они все новых участников войны находят, партизан откуда-то выколупливают, статус им подтверждают. Это как называется?.. Разве это не проблема? Это государственная проблема! Писать надо! Писать, писать и писать!

Льгот им все мало… Чтоб они уже наелись когда-нибудь. А как Софье Васильевне — так бройлер убрать не могут… Гады! Фашисты! Аферисты!

Не-е-е-т! Я им теперь эти партизанские документы не отдам. Сколько я из-за них пережила, поседела, можно сказать, по второму разу. Теперь пусть справки по новой собирают. Или отдам только в обмен на бройлер.

— Бойлер, Софья Васильевна. Бройлер это курица, — сквозь смех я только это и смогла выдавить.

… Вечером люди в метро на меня откровенно косились. Потому что после этой посетительницы я и в метро все еще периодически сама себе исподтишка подхихикивала. Хотя, конечно, если вдуматься, то все это совсем не смешно. Просто уже доведено до абсурда. 



Поделиться ссылкой: