bulletгалоўнае онлайн:

Лепшае

Друкаваць decreaseincreaseПамер шрыфта

Время Мартиновича

Аўтар: I 9 чэрвеня 2017 г.

Выросло новое поколение, которое пуповинной связи с дедовскими делянками объективно уже не ощущает. Даже дом за городом не делает этих новых людей поклонниками деревенской традиции.

И, понятно, новому поколению читателей нужно новое знамя. Нравится это кому-то или не нравится, его одним из первых поднял Виктор Мартинович.

Школа

Плохо быть старым. Ты помнишь всех молодыми и относишься к ним как к молодым. Вот и Виктора Валерьевича я помню очень молодым. Статья о нем в «Википедии» не рассказывает о времени, когда студент журфака БГУ пришел подрабатывать в «Белорусскую деловую газету» – в тот период, когда негосударственная пресса только зарождалась, едва ли не главную газету страны, которую читали все чиновники.

Студент третьего курса В.Мартинович выгодно отличался: он не стеснялся учиться. Учиться было у кого: в изданиях Петра Марцева, «БДГ» и «Имя» блистала Ирина Халип, философствовал Юрий Дракохруст, знакомили читателя с зарубежными новостями Семен Букчин и Василий Крупский.

Мартинович работал в отделе новостей, который курировала Светлана Калинкина. Это была хорошая школа. Калинкина была жестким руководителем, четко ставившим задачу и добивавшимся ее исполнений. Это нужно уметь. К тому же в отделе приходилось конкурировать с великолепными «информационными ищейками» – Андреем Маховским и Ольгой Томашевской, умевшими добывать эксклюзив из-под земли и превращать малозаметный факт в событие общегосударственного масштаба.

На их фоне Виктор производил впечатление особой хрупкости. Есть такие фарфоровые статуэтки – помните, у Андерсена «Пастушку и трубочиста»? Трубочист вроде бы твердый – а хрупкость очевидна. По-моему, мы с ним были единственными некурящими в отделах политики и информации, отчего то, что у нормальных людей называлось «перекурами», у нас превращалось в разговоры на лестничной клетке о литературе. А если добавить к этому еще и музыкальный слух (потом я уже узнал, что Виктор играет на флейте) и великолепное знание музыкальной классики и кинематографа, то можно сказать, что я нашел интересного собеседника.

Стиль

Там, в «БДГ», несмотря на сопротивление материала – новостей, которые принято было подавать сухо, – выработался стиль, который Виктор потом развивал. Легкий, ироничный, скорее литературный, чем газетный. Но «БДГ» была газетой четко выраженной политической ниши, в которую вогнала ее репрессивными действиями власть. Ниша была узкая, начинающему журналисту было в ней не вполне уютно. И хотя взгляды Мартиновича мало чем отличались от взглядов остальной редакции, стиль требовал другой площадки.

Виктор ушел в «Белорусскую газету». Это было карьерным ростом – там он получил статус заместителя редактора. И если первое время Мартинович распределял тексты между собой и явными псевдонимами, то затем его имя превратилось в бренд.

Что же в нем было такое? Неформатность. После гибели издательского дома «БДГ» осталась читательская ниша – люди, которые любили читать. Не буквы складывать, не информацию черпать, а именно читать. И молодой, умный, талантливый автор писал специально для них – тех, кто не стеснялся своей культурности и не гордился собственным невежеством. Для тех, кто не спрашивал: «А он что – этот Мартинович – самый умный?» Умный, тонкий, ироничный. Это было важно.

При этом особую категорию составляли читательницы. Женщины всегда приносят молодым авторам славу и создают им репутации. А иногда и способствуют карьерному росту.

Карьера

В 2008 году Виктор Валерьевич Мартинович защитил в Вильнюсе докторскую диссертацию (по старым советским меркам – кандидатскую) по теме «Витебский авангард (1918–1922): социокультурный контекст и художественная критика». Проще говоря, как воспринимали витебские жители и озвучивавшие их точку зрения журналисты творчество своих гениальных современников – прежде всего Марка Шагала. Мартинович, конечно, мог попытаться защитить диссертацию и в Минске, но к этому времени он стал одним из наиболее узнаваемых журналистов негосударственной прессы. А это могло привести к весьма нежелательным последствиям – например, к негативному решению Высшей аттестационной комиссии или и вовсе к отклонению работы советом по защите диссертаций.

Диссертация в Вильнюсе была защищена блестяще. Знаю об этом от очевидцев – вильнюсских специалистов, мнению которых доверяю полностью. И дальше встал вопрос: остается ли новоиспеченный ученый лишь успешным журналистом или же пробует себя на академической стезе?

Помогло несчастье. В связи с болезнью с должности директора департамента политических наук Европейского гуманитарного университета была вынуждена уйти Светлана Наумова. Этой умной и сильной женщине оставалось жить несколько лет, и ей хотелось, чтобы ее место занял неслучайный человек. Светлана Андреевна искала себе преемника ничуть не менее усердно, чем любой президент на постсоветском пространстве ищет того, кто не обманет его надежды.

Ее любимым журналистом в это время стал Виктор Мартинович. Как Наумова сама мне рассказывала, она предложила его кандидатуру ректору ЕГУ академику Анатолию Михайлову. И тот – неожиданно – согласился.

Так, говоря словами героя классической пьесы, Виктор Валерьевич «стал даже управлять департаментом».

Длилось это недолго. Причин, по которым он ушел с административной работы, Мартинович не называет даже друзьям. И вовсе не потому, что он боится повредить университету, в котором продолжает читать лекции и считается одним из «звездных» преподавателей. Просто Виктор человек абсолютно не скандальный. Я бы сравнил это с поведением фотографа во время фотоохоты: важно не спугнуть зверя, наблюдать его как можно дольше – и ты достигнешь желаемого результата, сделав снимок.

Мартиновичу удалось добиться одного серьезного результата. С его подачи политологов перестали учить в ЕГУ исключительно как теоретиков: начали давать хоть какие-то практические знания. Проблема оказалась в том, что как нельзя построить социализм в отдельно взятой стране, так нельзя сделать востребованной одну профессию, связанную с политикой, в стране, где политическая жизнь как таковая отсутствует. Можно прочесть блестящую лекцию, провести дискуссионный семинар, но общество не изменишь.

Пробный камень

Главным было то, что, не имея рычагов для изменения общества, Виктор Мартинович не стал меняться сам. Нет, он развивался, его тексты становились глубже. Но того стержня, который был заложен в него родителями, Виктор не потерял. Это видно по его поведению в 2011 году.

Его допрашивали по делу о «декабристах». Собственно, спровоцировано это было моим обращением к нему по телефону: «Товарищ начальник, докладываю…» Виктор действительно в 2010 году был моим начальником: я читал лекции в ЕГУ. И Мартиновича вызвали на допрос.

Его показания есть в нашем деле. Все, кто читал их, могут засвидетельствовать: ни единого слова, которое могло бы трактоваться как осуждение в адрес заключенных, там не было. Но обвинение вызвало его на судебное заседание в качестве свидетеля.

Дальше я передаю частный разговор, но надеюсь, что Виктор Валерьевич меня не осудит. Он позвонил мне в ужасе:

– Что я должен делать?!

– Идти на суд – что же еще? Вас ведь вызывают в качестве свидетеля, а не обвиняемого.

– Но я не умею врать!

– А кто вас заставляет врать? Отвечайте на те вопросы, которые вам будут задавать участники.

…Мне кажется, что Мартиновича могла сразу увозить «скорая помощь». Но он действительно не врал и говорил то, что думал. Как и вызванный в том же качестве наш бывший редактор Петр Марцев. И то, что говорили вслух они, приглашенные обвинителем в качестве свидетелей и экспертов, свидетельствовало, что порядочные люди в нашей стране есть и их не запугаешь. Мне кажется, что именно после их выступлений обвинение окончательно отказалось от идеи даже озвучивания темы возможной попытки государственного переворота, настолько четко и убедительно говорили Мартинович и Марцев. О том, что к президентским выборам в нормальных странах начинают готовиться на следующий день после голосования на предыдущих. О том, что каждый имеет право на выдвижение собственного кандидата и голосование за него. О том, что политика и политические технологии – это профессия, а не деятельность заговорщиков. И все было убедительно, а в случае с директором департамента политологии ЕГУ – еще и со ссылками на иностранные источники…

Мне кажется, старик Глюк был бы доволен тем, как провел эту партию флейтист Виктор Мартинович – без единого фальшивого звука.

Слава

Однако все это осталось где-то там – в прошлом. Сегодня у Виктора Мартиновича заслуженный статус надежды отечественной литературы.

Вероятно, его первая книга – роман «Паранойя» – остался бы незамеченным. Сегодня в этом первом крупном произведении Виктора видны, что называется, «швы». Ему помогло, что вышел он в Москве и по Беларуси пополз слух о том, что книга якобы запрещена властью. Запрещать книги российских издательств в Беларуси – дело сомнительное, и лично я думаю, что, скорее всего, в реальности запрета не было. А был прекрасный маркетинговый ход издательства, который моментально привлек к «Паранойе» внимание читателей: запретный плод сладок.

Я бы назвал эту книгу «романом атмосферы». Там есть все – привычные минчанам названия и музыка, стилизация под расшифрованную прослушку и перешептывание влюбленных. Но главное: там удушливая «предоттепельная» атмосфера 2008–2009 годов, когда воздух еще наполнен страхом – и одновременно предчувствием катастрофы декабря 2010 года.

Автор надписал мне свой первый роман. Дата – 4 декабря 2009 года. До Площади осталось один год и пятнадцать дней.

На роман обратил внимание крупнейший специалист по кровавой истории Восточной Европы Тимоти Снайдер. Ну, это примерно как если бы Шуневичу действительно дали пострелять из пистолета Дзержинского по скрипке Страдивари. Высший уровень – раз уж Елизавета II не интересуется дебютными романами молодых белорусских авторов.

Но на рецензию Снайдера в Минске внимания не обратили. А на статус «запрещенной книги» – обратили. Тираж рос, число проданных экземпляров росло. Мартинович стал едва ли не самым модным русскоязычным писателем Беларуси – после, разумеется, Алексиевич.  Мартиновича ждала известность «русского писателя из Белоруссии, книгу которого запретил Лукашенко» – вплоть до последующего забвения и в Беларуси, и в России. Но Виктору пришлось делать выбор.

Выбор

Собственно говоря, перед каждым автором, вступающим сегодня в литературу Беларуси, стоит выбор. И это вовсе не выбор между Чергинцом и Петровичем и возглавляемыми ими союзами писателей. Это выбор между языками творчества – а значит, между идентичностями. Помните, как Владимир Некляев аргументировал свое вступление в президентскую кампанию? «Я иду в политику, потому что гибнет язык, гибнет культура, а значит, белорусский поэт теряет свою Беларусь и своего читателя».

Ощущение провинциальности художника теряется тогда, когда он понимает главное: его адресат живет не только в городе, регионе, стране, в которой живет он сам, но – во всем огромном мире. Именно поэтому Светлана Алексиевич не испытывала никаких комплексов, говоря и о том, что она воспитана на русской культуре, и о том, что она живет в Беларуси. Она ставила автографы на своих книгах, выходивших на немецком и французском, польском и шведском, японском и английском языках. Она понимала, что ее читатель – всюду. Это было для нее главным.

Но Светлана Александровна сформировалась как автор в ту эпоху, когда культурная «прописка» не была делом выбора и политической и нравственной позиции. В этом отношении ей было проще. А русскоязычному писателю, не достигшему в момент выхода первого романа возраста Христа, приходилось существовать в пространстве, маркированном по языковому признаку. С кем ты? – вопрос, на который должен был ответить для себя Виктор Мартинович.

Он ответил.

Он остался в Беларуси. Не в смысле – «не уехал из Беларуси», а сделал свой статус белорусского писателя основой литературной стратегии.

Его второй роман – «Сцюдзёны вырай» – был написан на белорусском языке. Я не смог его прочесть, но не из-за языка. Я не могу читать большие тексты, существующие исключительно в электронном виде, – предназначенные для компьютера. Но и эта книга нашла своего читателя! Мартинович стал романистом тех, кто вырос в новых условиях чтения: он адресовался людям, способным пользоваться айфоном и не помнящим черно-белое телевидение. Причем тем из них, кто сознательно говорил и думал на белорусском языке.

Я знаю такой пример. Это Винцук Вечерко. Но Вечерко осуществил свой выбор в условиях, когда белорусский язык воспринимался в русскоязычном Минске странно – но не враждебно; он просто закреплен был в общем сознании за семьями деятелей национальной культуры, а не за детьми партийной элиты. А Мартинович начал писать на белорусском языке после площадей 2006 и 2011 годов. В 2006 году – напомню – владелец одного из кафе вызвал милицию, услышав, что группа молодежи, зашедшая выпить чаю и воспользоваться туалетом, говорит на белорусском языке. О ситуации после 2010 года и говорить не приходится.

Мартинович вступил на путь, который на первый взгляд не сулил ему ничего хорошего. Но – выиграл.

Победа

Дальнейшее творчество Виктора Мартиновича показало: можно балансировать между языками и между культурами, но твоя личная –человеческая, нравственная – позиция должна быть внятной и очевидной. Преуспевающий русскоязычный журналист стал одним из наиболее востребованных белорусскоязычных блогеров – и писателей. Если раньше кто-то мог говорить о том, что белорусский язык – язык культурного гетто, то пример Мартиновича продемонстрировал: нет никакого гетто! Есть сознательный выбор. Можешь писать на двух языках – пиши, но принципиальные тексты должны быть на том языке, который ты считаешь главным. Такая позиция сблизила его с общественной кампанией «Будзьма!», одним из лиц которой он стал.

Его манифестом стал роман «Мова», вышедший – именно под таким названием – в 2014 году одновременно на двух языках. На белорусском – который обозначен как язык оригинала, – и на русском.

К этому времени романы Мартиновича уже выходили в переводе на английский и немецкий языки. В 2016 году «Мову» перевели на немецкий. С белорусского оригинала.

Сегодня Мартиновича можно назвать тем молодым (какой молодой?! Ему почти сорок лет!!!) автором, который представляет белорусскую литературу в Европе. Повторюсь – нравится это кому-то или не нравится, но это факт. Ему заказывают комментаторские колонки в престижные газеты, его хороший английский и неплохой французский языки позволяют легко устанавливать связи с издателями, рецензентами, книготорговцами.

Я не берусь утверждать, что Мартинович может стать следующим белорусским нобелиатом, но все может быть. Впереди не менее двадцати лет продуктивного творчества. Его романы читают, пьесы ставят. Белорусские критики разделились на тех, кто восторгается им, и тех, кто негативно к нему относятся. На деле это означает одно: Мартинович превращается в серьезный культурный фактор, и его двуязычие – как осознанный выбор, но выбор в пользу белорусскости, а не наоборот – тоже становится фактором. Он не хочет писать для гетто – он расширяет аудиторию, предлагая свои тексты всей нации, всему народу – тому, который умеет читать. При этом он современен по форме своих романов, он экспериментирует с сюжетами. Он адресуется не той молодежи, которой сено милее асфальта, а той, которая успела повидать мир, посмотреть западное кино, прочесть западные книги – и вернулась на родину, потому что от нее все равно никуда не уйдешь.

Главное – чтобы он не заставлял мое поколение читать свои романы с экрана компьютера. Глаза болят.

Друкаваць decreaseincreaseПамер шрыфта
Share |

АРХІЎ ГАЗЕТЫ

NV logo

ШУКАЦЬ У АРХІВЕ З ДАПАМОГАЙ КАЛЕНДАРА

ПАРТНЁРЫ

Падпiска

Падпісацца на "Народную волю" можна ў любым паштовым аддзяленні.