bulletгалоўнае онлайн:

Друкаванае выданне - №30(4180)

Друкаваць decreaseincreaseПамер шрыфта

Время Дашкевича

Аўтар: I 2 мая 2017 г.

Крик в темноте

Это произошло осенью 2004 года. Страна готовилась к третьему референдуму – может быть, самому позорному из всех, потому что выиграть его власть намеревалась на фоне кровопролитного террористического акта в Беслане. Тогда террористы 1 сентября захватили школу. Лукашенко оставалось всего несколько дней для того, чтобы объявить о проведении референдума, который разрешил бы ему баллотироваться в президенты Беларуси любое количество раз. И теракт в Беслане дал прекрасный повод: смотрите и делайте свой выбор, если не хотите, чтобы это повторилось у нас.

«Это» у нас повторилось: 11 апреля 2011 года произошел кровавый взрыв на станции «Октябрьская» столичного метрополитена. Но тогда, в сентябре 2004 года, очень многим казалось, что Лукашенко – меньшее зло.

Многим. Настолько многим, что ни один оппозиционный политик не воспользовался поводом прийти на Октябрьскую площадь, чтобы понять, действительно ли там собираются проводить митинг в поддержку жертв Беслана. А может быть, просто растерялись?

И когда на жидкокристаллическом рекламном экране появился Лукашенко и заговорил о необходимости проведения референдума, оказалось, что у него нет оппонента. Собравшиеся на митинг люди молчали, пораженные цинизмом власти. И только группа молодых людей закричала экрану:

– Ганьба!

В тот момент я не знал, что их было несколько. Те, с кем говорил я потом, вернувшись из краковских библиотек в Минск, называли одно имя:

– Дашкевич.

И добавляли:

– «Малады фронт».

 

Точность слова

Ни разу и никому Змитер Дашкевич не говорил, что на Октябрьскую площадь в тот вечер он пришел с сознательным планом действий. Скорее всего, сработало чутье: молодежь собирают на площадь – так где еще быть лидеру «Маладога фронту», как не на площади, с молодежью?

Конечно, и в тот момент не было у него никакого плана – что делать, если случится нечто экстраординарное. Скорее всего, выкрикнул то, что действительно думал:

– Ганьба! Позор!

И это была самая точная из возможных формулировок.

«Ганьба!» – человеку, использовавшему чужое горе, боль, смерть, кровь для продления собственной власти.

«Ганьба!» – стране, которая согласилась это стерпеть, и стерпела, и продолжает терпеть до сих пор.

«Ганьба!» – элите, и правящей, и оппозиционной. Ибо первая не нашла иного – менее позорного и паскудного – варианта продления собственной безальтернативности, а вторая не сумела предвидеть и противопоставить случившемуся ничего.

До недавнего времени Дашкевич был самым немногословным белорусским политиком. То есть был еще Янукевич, но к его голосу никто вне партии и не прислушивался. Так бы, скорее всего, и оставалось, если бы власть не привлекла к нему внимание превентивными арестами.

 

«Декабрист без площади»

Его площадь была не декабрьской. В марте 2006 года после президентских выборов, когда молодежь своей самоотверженностью спасала от позора недоговороспособное старшее поколение оппозиционеров, Дашкевич стал одним из лидеров палаточного городка на той самой Октябрьской, над которой успел развеяться его сентябрьский 2004 года крик. А в декабре 2010 года, уже успев отбыть срок за «деятельность от имени незарегистрированной организации» – а на самом деле, как я думаю, за то самое выкрикнутое слово, клеймом оценившее всю деятельность власти, – Дашкевич и Эдуард Лобов были задержаны якобы за драку, устроенную ими в одном из минских дворов. На всякий случай. Чтобы до площади не дошли.

…Так и случилось. Всех судили за декабрьскую площадь, а Дашкевича – за декабрьский двор. Как-то так сложилось в том дворе: и незнакомые ему люди, с которыми Дашкевич и Лобов якобы затеяли драку, и подоспевшая милиция, и снег, который уже шел, точно для того, чтобы замести следы провокации. Декабриста Дашкевича осудили на два года колонии общего режима, и он отбыл их – сначала в пресловутом Жодинском СИЗО, потом в Горецкой колонии, потом в Глубокской, в Мозырской… Это как в «Джентльменах удачи» – только в политической их версии:

– Почему Мозырь?

– А я там сидел.

Выпускали его уже из Гродненской тюрьмы. Смеясь, я обычно говорю, что кроме мемориальной доски создателю международного языка эсперанто доктору Людвигу Заменгофу, жившему в соседнем с тюрьмой доме, на той же стене должно быть еще примерно восемь досок – в том числе Сергею Притыцкому, Филиппу Пестраку, другим видным деятелям белорусского государства и культуры. Последние по времени доски – в память об отсидках Павла Шеремета и Змитера Дашкевича.

Наверное, когда-нибудь, в демократической Беларуси, так и будет.

Держался Дашкевич твердо. Когда мы впервые встретились с ним после его освобождения, я спросил молодого (в сравнении со мной) человека, не в обиде ли он на мой родной город: Гродненская тюрьма – не самое сладкое место на земле. И вдруг услышал в ответ сквозь мальчишескую улыбку:

– Спадар Аляксандр, якая крыўда?! У мяне там шлюб быў!

Кажется, это с декабриста Ивана Анненкова сняли кандалы, чтобы он мог жениться на приехавшей к нему Полине Гебль?..

 

Любовь

Они не скрывали, что счастливы. Не знаю, как без зависти на их улыбки должны были смотреть в тюрьме, в которой заключался брак Змитера Дашкевича и Насты Полаженко. Когда в последний раз я видел их вдвоем – буквально за несколько дней до ареста Змитера, до площади, на которую ему опять помешали выйти, – они просто светились от счастья. Двое детей, дочка и сын. Как говорила моя бабтя Катя, «спачатку нянька, пасля – лялька». Мара и Давид. Как мечта о счастье и маленький герой, которому суждено уложить чудовищного Голиафа единым броском камня из пращи.

Когда после отбытия заключения они обвенчаются, это станет главной светской новостью страны. Не потому, что они были светскими персонами, – публичными, конечно, да, но не светскими. Просто на фотографиях видно, насколько прекрасна эта пара.

Они не идеализировали друг друга. Они любили друг друга. Такими, какими они были – и, как мне кажется, остаются.

 

Работа

Змитер – один из немногих, кто понимает: семья – это прежде всего взаимная ответственность. Если любимая жена дарит тебе детей, ты должен дарить ей не только цветы, но и реальную заботу о семье. Так появились «Цесляры».

Белорусская оппозиция во многом состоит из людей, которые не умеют заниматься не только политикой, но и ничем иным. Невостребованное поколение дисквалифицировалось. Хорошо Некляеву: поэт – это уста Бога, пишущего за него стихи. Хорошо было покойному Ходыке: он был незаменим на основном месте работы. А куда деваться другим? Тем, кто не успел при «проклятой советской власти» ни диссертации защитить, ни опыт государственной и управленческой деятельности приобрести? У Ивана Франко есть стихотворение «Вечный революционер». Вот народ не любит вечных революционеров. Народ спрашивает: чего ты достиг, чего ты добился, каков твой статус? Да, лидер партии – а в профессиональном смысле? С этой точки зрения, логика власти, упорно выпихивающей оппозицию в разряд то «грантососов», то «дармоедов», понятна.

Лидера «Маладога фронту» никто не взял бы на работу – после двух отсидок и с явной перспективой на давление со стороны спецслужб.  Но Дашкевич женат, у него есть дети. И он начал делать то, что мог. Он мог организовывать. Он мог работать руками и головой. Этого у него никто не мог отнять. И Дашкевич организовал фирму «Цесляры», собирающую мебель.

Белорусскоязычным – скидка.

Работу свою ребята делают качественно. Поэтому в истории с последним арестом Дашкевича – по наскоро сляпываемому делу о якобы подготавливавшихся им массовых беспорядках – меня волнует тот факт, что его арестовали в момент сборки кухни у писателей Владимира Орлова и Валентины Аксак. Дашкевич привык доводить начатое до конца – причем сам. И мысль о том, что спадарыня Валентина должна будет дожидаться выхода «цесляров» из тюрьмы, не имея возможности полноценного хозяйствования на кухне, меня лично удручает.

Собственно говоря, власть даже таким видом деятельности тем, кто с ней не согласен, мешает заниматься. Это было видно и по истории с автомобилем, который для Дашкевича вовсе не был орудием политической деятельности, но орудием труда: на нем перевозились материалы для работы. Но помехи не делали работу менее качественной, не убавляли заказов – и не заставляли Дашкевича отказаться от политики. Он упорный, как Позьняк.

 

Взгляд и взгляды

На фотографиях и в жизни взгляд у Дашкевича четко отражает его позицию. Он говорит с вами об обычных житейских вещах, о книгах, о политике. И глаза у него вполне улыбающиеся, ироничные, мягкие. Как тогда, когда он смотрит на Давида и Мару, – только тогда ирония исчезает, а остаются улыбка и мягкость.

Произнесите при нем слово «Путин». Просто:

– Путин…

Или:

– Империя…

Жесткость. Откуда она появляется? Дашкевич ведь не принадлежит к числу пещерных русофобов. Но есть вещи, в которых он на компромисс не идет.

Это – Беларусь. Это – семья. Это – Бог.

У нас с Дашкевичем разный Бог. То есть мы оба верим, скорее, в Иисуса Христа, но только Иисус для нас разный. У меня он мягче, либеральнее. Бог Дашкевича суровый и требовательный. То, чего он не принимает, ассоциируется для Змитера с испорченностью, с безнравственностью, с аморальностью. Когда он перестает улыбаться, ты понимаешь, что такой взгляд мог быть у Савонаролы или Торквемады. Или у Кальвина – если ближе к реалиям. С тем серьезным отличием, что Дашкевич вначале готов пойти на костер сам – если это нужно для Беларуси, для семьи и для Бога.

Хотя, похоже, Беларусь и семья для Дашкевича и суть воплощение справедливости и милосердия бытия Божия.

 

Куропаты

Как верующий человек, Дашкевич не приемлет насилия. Символом насилия для него являются фашизм и сталинизм. Равно ненавидимые им явления. Символом сталинского насилия над белорусским народом стали для него безымянные могилы в Куропатах.

Он защищал их дважды – в 2001 году, когда им впервые начала угрожать реальная опасность, и сейчас, в 2017-м. Обе даты юбилейные: десять лет после распада коммунистической империи и сто лет с момента распада империи Российской. Номенклатура, чувствительная к символике дат, точно специально выбирала их для того, чтобы уничтожить некрополь национальной памяти.

И это понятно – почему.

Тема Куропат когда-то стала первой, объединившей белорусов вокруг принципиально нового лидера – Зенона Позьняка. Он был жестким, авторитарным, но – последовательным. Его точка зрения была понятна, хотя многим казалась неприемлемой. И тот взлет национального самосознания, который состоялся в конце 1980-х – начале 1990-х и фактически привел к образованию суверенной Республики Беларусь, был бы невозможен без Зенона Позьняка. Это бесспорно.

В новых условиях, когда защита суверенитета стала прежде всего задачей государства, главным знаком идейного превосходства Позьняка оставались государственная символика и память о Куропатах. С символикой власть расправилась в 1995 году. С Куропатами не дала расправиться молодежь. В 2001 году это была молодежь, которой еще подсказывало и которую вело за собой поколение, пришедшее в национальную политику на закате советской власти под знаменем Позьняка. Ребята действовали на эмоциях, повинуясь подсказке чувств. В 2017 году Куропаты защищали те, кто бесспорно уважительно относился к памяти о Позьняке, но для кого память о Куропатах значила гораздо больше. Эта память стала частью их самосознания. Они были уже хорошо организованы, а не только идейно вооружены. Дашкевич как лидер четко представлял себе, что нужно делать, и в его схеме нашлось место и пиару, и действиям, и бескомпромиссности, и переговорщическому такту. Мальчики выросли.

И в 2017 году они победили.

 

Месть

Этой победы не простила им власть.

Власть в принципе мстительна, а авторитарная власть – мстительна многократно. Если, например, она просто не приняла к рассмотрению собранные молодофронтовцами подписи о признании нематериальной культурной ценностью исторического бело-красно-белого флага, то с Куропатами сложнее. Их защитники получили поддержку поколения, которое не пошло за Позьняком, но признало его правоту в борьбе со сталинизмом. Символом защиты Куропат стал Дашкевич. Тему нужно было «перехватить».

Павел Якубович пишет и говорит о том, как много внимания в своей журналистской биографии он уделял Куропатам. Это правда. Но Якубович не смог вынудить власть признать необходимость мемориализации Куропат. Лишь после «вахты Дашкевича» был объявлен конкурс, а официальные профсоюзы, до тех пор никак на Куропаты не реагировавшие, даже провели в нем субботник – точно для того, чтобы можно было сделать сэлфи с датой 25 марта. В это время человек, который смог мобилизовать молодежь на защиту Куропат от варварской агрессии власти, убедить бизнесмена отказаться от проекта, привлечь внимание мировых медиа к теме, уже находился в тюрьме. Дашкевичу инкриминировали подготовку массовых беспорядков.

Более циничной формулировки придумать было невозможно. Накануне 25 марта Дашкевича спросили, будет ли он на акции и куда пойдет – по разрешенному маршруту или за Статкевичем. Дашкевич ответил:

– Плана няма. Ёсць свята. Я прыйду на свята з сям’ёй – з жонкай і дзецьмі. Адсвяткуем і пойдзем дахаты.

Праздник был сорван. Дашкевича арестовали в будний день на рабочем месте.

 

Почему Дашкевич?

Он ведь не представляет серьезной конкуренции. Возраст – да, 35 лет, формально баллотироваться в президенты имеет право. Но за ним нет серьезной чиновничьей биографии, он не был депутатом никакого уровня, да и не баллотировался никуда.

Идеология? Но сегодня государство нуждается в идеологии, которая провозглашала бы приоритет ценностей государственности и суверенитета над правами личности и человека. И в этом вопросе аскетичный национал-государственник Дашкевич скорее союзник, чем враг.

«Сигнал Кремлю подают»? Увольте! Тему белорусской реинкарнации «Правого сектора» сколько ни разогревай, не получается из Дашкевича – Яроша. У него все еще не тот статус внутри оппозиции, чтобы можно было говорить о «подарке Путину». Да и несмотря на все организаторские достоинства Змитера, «Малады фронт» еще не превратился в реальную политическую силу, с которой и белорусская, и российская власть вынуждена будет считаться.

Может возглавить протесты? Глупости! Дашкевич все еще не сформулировал ни одного пункта политических или социальных требований. Он не подстраивается, в отличие от остальной оппозиции, под «колбасные» бунты, направленные против Декрета №3. Он просто отстаивает то, что считает правильным. Историю. Символику. Память.

Тогда – что? Что стало поводом для системного уголовного преследования человека, который пока ни в мире, ни в оппозиции не воспринимается в качестве политика первого ряда?

Власть видит в нем нового Позьняка. Не второго Позняка, ибо, как и каждый яркий политик, Зенон Станиславович неповторим. Но того лидера, который рано или поздно вырастет и станет воплощением альтернативы. Который может не победить лично, но чьи идеи, в силе которых власть убедилась и которые она пытается перехватить, могут победить. Позьняка молодого, харизматичного, лишенного недостатков биографии предшественника и имеющего многие из его достоинств.

И власть – боится.

Боится – потому что с Дашкевичем бессмысленно сражаться, как бессмысленно было когда-то сражаться с Позьняком. Национальную идею невозможно победить в принципе. Можно попытаться сгноить в колонии одиночку, но что вы будете делать с поколением? Можно попытаться воспитать новых, формально послушных тебе чиновников, но рано или поздно они начнут думать так, как думает Дашкевич.

Пришло время Дашкевича. Настало время идеологического поражения власти. И никакие замены одного верховного идеолога на другого не помогут. Пока еще власть достаточно сильна, чтобы посадить Змитера в тюрьму. Но почему-то кажется, что это уже ненадолго.

Тэмы:
Друкаваць decreaseincreaseПамер шрыфта
Share |

АРХІЎ ГАЗЕТЫ

NV logo

ШУКАЦЬ У АРХІВЕ З ДАПАМОГАЙ КАЛЕНДАРА

ПАРТНЁРЫ

Падпiска

Падпісацца на "Народную волю" можна ў любым паштовым аддзяленні.