Борис ЗАБОРОВ: Желание понравиться всем уничтожает талант

Первый раз я позвонила в Париж художнику Борису Заборову почти шесть лет назад. С “наивным” вопросом: “Почему до сих пор он не выставился в Минске?” Знакомы мы не были. Это был просто телефонный звонок журналиста известной персоне. Только что прошла выставка художника в Русском музее Санкт-Петербурга, российские журналисты с энтузиазмом заговорили о “возвращении творчества Заборова на родину”... На родину? Но ведь Борис Заборов родился в Минске, до эмиграции в Париж жил, работал и выставлялся в нашем городе, первые всесоюзные и международные награды за оформление книг (он начинал как график) получал как белорусский художник. Разве мы так богаты на таланты, чтобы раздавать их имена нашим соседям?

Завязалось деловое знакомство. Кстати, вопрос о выставке я задавала Борису Абрамовичу потом чуть ли не каждый год. Художник был не против. Но было очевидно: в Минске все “за” были только на словах. Министерство культуры, Национальный художественный музей, приветствуя идею теоретически, много лет практически не готовы были заняться организацией выставки известного европейского художника, когда-то эмигрировавшего из Беларуси во Францию. Где-то что-то тормозилось... Где, что? Скорее всего в нашем сознании... Для многих уважаемых представителей творческой интеллигенции, а вслед за ними и для чиновников художник Заборов был по-прежнему отступником в том, еще советском смысле этого слова. “Он сам уехал...” Верно. Все — сам. Почти 30 лет назад поменял место жительства, поселившись в Париже “без разрешения” партийных руководителей страны. И не пропал там, не потерялся среди тысяч живописцев, а напротив, то и дело заставлял говорить о себе и своем творчестве как на Западе, так и на Востоке. Уже Москва и Петербург открыли лучшие музеи для его картин, уже галерея Уфицци во Флоренции купила его работу, а Минск хранил молчание. Поначалу, по-моему, равнодушие было несколько деланное, потом настороженное, потом заинтересованное. Но все равно — молчание... Наконец год назад лед (прямо-таки ледовый вал!) сдвинулся, амбиции с двух сторон были преодолены, произошло, я бы сказала, примирение с реальностью, разум возобладал над эмоциями, состоялись телефонные переговоры с мастером, обмен письмами, и в начале прошлого года мы имели удовольствие присутствовать при передаче картины Бориса Заборова в дар Национальному художественному музею.

Конечно, это стало событием в художественной жизни страны. Хотя знаю, что некоторые наши мэтры до сих пор не готовы согласиться с этим суждением. Хочется повторить вслед за сатириком: “О времена, о нервы!..” Наверное, это из области трансцендентного. Но, возможно, в этом есть философский смысл: тех, кто помнит твои первые шаги и опыты, труднее заставить смотреть на тебя новыми — восхищенными — глазами... Обида не обида, конкуренция не конкуренция, но признать успех того, кто самовольно когда-то покинул “родную стаю”... В общем, все как у людей: от ненависти до любви шаг только один, но вот зато какая гамма чувств, каков спектр оттенков...

Прошли, пережили и это. Уточнили: творчество Заборова принадлежит Беларуси, Франции и России. Теперь настало время нового этапа: подготовки большой персональной выставки известного художника в Минске. Она, наконец, приобрела вполне видимые контуры. Две недели назад Борис Абрамович приезжал в нашу столицу, чтобы подписать контракт с Национальным художественным музеем. Была назначена дата открытия вернисажа — 14 октября. Определены залы — на первом этаже. Количество работ, которые там будут представлены, — 30. Теперь начинается довольно скрупулезный этап административной работы, когда надо не по одному разу списаться с каждым из коллекционеров и договориться о том, что они отдают работы Заборова на выставку в Минск (часть картин на этой выставке будет из приватных собраний, часть — из мастерской художника). А также уточнить самые серьезные вопросы — со страховкой.

— Выставка состоится благодаря белорусскому МИД и лично министру иностранных дел Сергею Мартынову, который приложил огромные усилия для этого, — сказал Борис Абрамович. А также рассказал, что нынешний посол Беларуси во Франции г-н Павловский тоже поражает его своей творческой активностью. И ведь не карьерный дипломат, а еще недавно человек служивый, генерал. Но, например, встреча двух директоров музеев — Лувра и Национального художественного, состоявшаяся в середине декабря, — плоды именно его дипломатической деятельности.

В канун Нового года мы встретились уже как добрые знакомые. Вспомнили, как почти год назад после неоднократных телефонных звонков и двух заочных интервью по факсам наконец познакомились друг с другом. Я тогда еще удивлялась, насколько Борис Абрамович спокоен относительно, так сказать, возвращения своего имени в Беларусь. “Наивные, — рассказывал он про друзей, которые много лет подряд пытались наскоком, через “телефонное право”, на одних лишь высоких чувствах решить этот вопрос. — Значит, мое время еще не приспело. Выставка будет. При жизни или нет, какая разница?” Да, тогда будущее было довольно туманно, хотя и не безнадежно...

— Здесь у меня встречи, встречи... Было бы страшно вернуться в город, где все в прошлом. Нет, в Минске не прошлые — теперешние друзья, связи, товарищи... — говорил мне тогда Борис Абрамович. Гость удивлялся переменам в Минске. Он не был здесь 28 лет. — Конечно, молодость, которая прошла в Беларуси, вспоминается в некоем золотом свете. У нас была компания: Бородулин, Кислик, Тарас, Кашкуревич, Быков. Часто ездили на Нарочь, в деревню Купа, где писательские дачи. Дружили с семьей Кулешовых, особенно с женской ее половиной, Валентиной и Натальей. С Максимом Танком общались — он предлагал оформлять свои сборники поэзии.

Я, помню, задала вопрос об эмиграции художника — что-то тогда, в 1970-х, его подтолкнуло конкретно? Или угнетала общая атмосфера брежневского социализма?

— Бердяев когда-то написал, что главные враги художника — это толпа и государство... Желание понравиться всем и угодить власти уничтожают талант. В советской стране эти рычаги для управления творческими людьми работали на полную мощность. К тому же некоторые народные художники стали “перекрывать кислород” — против меня выступал Михаил Савицкий. А теперь не знаю: выходит, его стоит поблагодарить? Зло обернулось добром. Я написал книгу, где размышляю об этом. Накапливалась неудовлетворенность тем, что делал... Были заказы, я оформлял книги, которые хотел, но... У меня были иные амбиции! И я остро чувствовал, что удовлетворить их мне в Минске не дадут. Советская государственная машина открыто взяла меня под наблюдение. Перед Новым годом в мастерской я обычно делал генеральную уборку. Прихожу через два дня: стол оторван от пола (он был прибит гвоздями), холщовая штора отодвинута, журналы на стеллажах чуть ли не свалены на пол... Везде следы обыска, которые даже не пытались скрыть. Я позвал друга, и мы вызвали милицию. Пришли лейтенант и некто в штатском — маленький, довольно злой. Он вызвал меня на балкон: “Вы понимаете, кто это сделал?..”

Теперь у Бориса Заборова мастерская в Париже. Ателье в симпатичном тупичке под названием Цыплячий. В своем короткометражном фильме “Сонет”, автором сценария и режиссером которого был сам художник, его ателье — главное “действующее лицо”. “Сонет”, пропитанный “духами и туманами”, весь на полутонах, на нюансах, художник показывал в прошлом году, во время презентации своей картины в художественном музее. В фильме нет текста, тем более диалога, кроме голоса Шарлотты Рэмплинг (“Ночной портье” помните?), читающей 24-й сонет Шекспира по-английски. Заборов дружит с известной киноактрисой, дружит с Оскаром Рабиным, всемирно известным художником, который живет рядом с ним...

— В Париже не так легко жить, как представляется издалека. У большинства французов — настоящее лингвистическое высокомерие. Услышав акцент у собеседника, они сразу спрашивают: “Вы сколько лет в Париже? Ах, вот как...” И теряют к вам интерес. Поэтому я не хожу на так называемые нужные встречи. К счастью, профессия не вынуждает.

Первые годы эмиграции, вспоминал Заборов, вообще были драматичны.

— В Париж приехал Евгений Евтушенко — он ведь всегда был выездной. И он, и Вознесенский, и Плисецкая, и некоторые другие “паслись” там задолго до официального визита Брежнева. Это известно: поэты и художники могут сделать то, чего порой не могут политики — народная дипломатия! Так вот Евтушенко, верный друг мой, буквально меня спас. Я только поселился в Париже. Было очень трудно, одиноко, тяжелым грузом на душе лежала ответственность за семью. Я был подавлен, растерян... И вот проездом из Москвы в Рим появляется Женя. И вдруг приглашает меня в Рим: “Там выставка моих фото. И ты там есть — у могилы Пастернака в Переделкино”. Я, признаться, довольно раздраженно тогда подумал о нем: “Барин...” Пришел домой, рассказал жене. Она вдруг сказала: “А... езжай!” А в семье денег — впритык, только на жизнь. Но жена настояла. И это буквально спасло меня: новые встречи, знакомства. Словом, я воспрянул духом. И вскоре произошло то, ради чего я и ехал в Париж — мое рождение как художника. Потому что весь жизненный период до этого, как теперь понимаю, был лишь необходимой подготовкой, изучением ремесла. Творчество началось именно в Париже...