bulletгалоўнае онлайн:

Друкаванае выданне - №19-20 (3558-3559) - "МЕМУАРЫ"

Друкаваць decreaseincreaseПамер шрыфта

МЕМУАРЫ

Станислав ШУШКЕВИЧ: Наброски первого

3 лютага 2012 г.
Продолжение..

СКТБ радиозавода

История Минского радиозавода, который носил тогда имя «50-летия Октябрьской революции», а потом стал главным элементом объединения «Горизонт», связана и с моей родной Слепянской улицей. В строения лесопилки между улицами Советской, Бондаревской и Слепянской в 1939 году перевезли оборудование радиозавода из захваченного Красной Армией Вильнюса. Вход в административный корпус из столовой на первом этаже был как раз с улицы Слепянской.

Трудно однозначно ответить, на каких условиях и под каким предлогом из того же Вильнюса в Минск переехали для работы на открывающемся предприятии специалисты по радиотехнике из Вильнюса, преимущественно евреи. Так образовался Минский радиозавод имени Молотова, выпускавший хорошего по советским меркам качества радиоприемники и радиолы.
После войны завод довольно быстро восстановили, так как его не коснулся пожар. Возвратились и некоторые работники. Завод совершенствовался и начал производить приборы для применения в армии. По негласным советским порядкам на предприятиях, производящих что-то для оборонных целей, не допускалась высокая концентрация евреев. Поэтому почти всех их перевели в филиал завода на улице Красной, который быстро превратился в радиозавод с вполне приличной репутацией, выпускающий, снова же по советским меркам, вполне приличные приемники и телевизоры. Старый радиозавод (бывший имени Молотова, об имени которого уже не надлежало вспоминать) стал головным предприятием объединения имени Ленина. Оно специализировалось на выпуске радиоизмерительной аппаратуры и радиоэлектронных устройств, в том числе и для военных целей.


В Специальном конструкторском технологическом бюро (СКТБ) будущего «Горизонта» сконцентрировалась радиотехническая элита предприятия. Начальник СКТБ — Вениамин Натанович Пумпянский — получил высшее образование в Бордо. Естественно, он владел французским. Думаю, что неплохо знал английский, так как несколько раз посоветовал мне посмотреть относящиеся к моей работе статьи в американских журналах.
Полной неожиданностью для меня стало то, что научиться новому я смог в СКТБ преимущественно у ветеранов-самоучек, не имеющих высшего и даже среднего специального образования. Многие из них с нескрываемым пренебрежением относились к инженерам — выпускникам радиотехнических вузов РСФСР и УССР, а также к выпускникам моего родного физфака БГУ, так как лучше их знали, что и как надо делать. Поначалу они и ко мне отнеслись таким же образом, а их неофициальный лидер Изя Каплан мимоходом заметил, что он уже сделал действующий макет прибора, на разработку которого взяли на работу и меня.

Изя был человек авторитетный и серьезный. На десять лет меня старше, участник войны, имеющий награды, автор множества внедренных в производство рационализаторских предложений. Слов на ветер он не бросал, поэтому я попросил у него схему макета и буквально за пару часов проверил характеристики Изиного творения. Они оказались вполне приличными и, что греха таить, лучше тех, которых мы добивались в академической лаборатории. Изя, правда, располагал лучшими, чем мы, комплектующими деталями, но это не обесценивало его достижений, да и схемотехническое решение было у него иное.
Я целую ночь просидел над нехитрой схемой макета. Как бы построил ее теоретическую модель. Получалось, что параметры устройства можно значительно улучшить. Утром у нас с Капланом состоялся примерно такой разговор.
— Изя, позволь мне кое-что перепаять в твоем макете, и ты увидишь, что характеристики его улучшатся.
— Все умники с высшим образованием, которые сидят с тобой в комнате, уже пытались это сделать. Не получилось.
— Но у меня кроме высшего еще и аспирантское.
— Рассмешил. Ладно, попробуй.
Вечерняя речь моего утреннего спорщика уже не содержала язвительной иронии и носила чисто доброжелательный характер.
— Ты, Станислав, первый знакомый мне человек, который с помощью авторучки и крючков смог улучшить схемное решение.
Признание Капланом обозначало признание ветеранами завода, а значит и остальными сотрудниками. А что касается руководства СКТБ и прочего начальства, то оно ко мне сразу отнеслось положительно. Может быть, именно это и привело к тому, что по причине, для моей основной работы второстепенной, я стал известен не только в СССР, но и за границей.

Мой с Сашей ученик — Ли Харви Освальд
Чего только не написали обо мне любители сенсаций! Наиболее распространенная легенда, которую и сейчас временами кое-кто вспоминает. Шушкевич — сексот. По заданию КГБ он покинул работу в Академии наук, где уже настучал на всех, на кого надо. Его специально устроили на радиозавод, чтобы сделать из бежавшего в СССР американского дезертира агента КГБ, который готов к выполнению любого задания КГБ.
В действительности события развивались так. Приходит к моему рабочему месту секретарь парткома экспериментального цеха Либезин. Заверяет, что не имеет ко мне претензий за то, что я отказался давать заключения на два рационализаторских предложения рабочих экспериментального цеха, хотя ранее бранил меня за это. А отказался я что-то писать, потому что рационализаторы вообще не понимали принципа работы схем, которые предлагали упростить. Поэтому я и сказал, что могу написать: «Предложена глупость». А это унижение гегемона — рабочего класса, поэтому обратитесь за рецензией к кому-то другому.


— У меня к вам совсем иное дело, — продолжил Либезин, — рассматривайте его как партийное поручение беспартийному, как вашу общественную работу. К вам все ходят разбираться со статьями на английском языке, потому что вы лучше других знаете английский. Раз так, то подучите, пожалуйста, русскому языку американца, который работает у нас в цеху. Он сам язык слегка знает, но нужно, чтобы знал лучше.
Внутренне я сразу же согласился с предложением. Для приличия высказал некоторые опасения: мол, с натуральным американцем никогда не встречался, да и с английским языком у меня туговато. Секретарь парткома успокоил.
— Все когда-то бывает впервые, а с языком вам поможет Александр Рубенчик. Вы его еще по университету знаете, хороший работник, он тоже для других с английского переводит. Втроем, так сказать, всегда будете.


Что я могу сказать о «нашем ученике» Ли Харви Освальде доказательно? Ничего! Единственное — могу утверждать, что он не мой и не Сашин, а наш с Сашей Рубенчиком ученик. Мы должны были работать с ним только вместе.
Нам с Александром Рубенчиком было категорически запрещено спрашивать, кто он, откуда, где рос, учился, как попал в Минск. Сам Освальд не очень распространялся о себе, о том, где и кем был. Темы занятий также не побуждали откровенничать: погода, город, страна, цех, завод, спорт, магазин, базар, театр, кино и т.п. Но десяток уроков общения, и не совсем безмолвного, создает о человеке какое-то впечатление. Более того, я чуть-чуть знал его и по цеху, где он числился слесарем. Больше всего боялся, чтобы его куратор — настоящий слесарь-профессионал, как и большинство рабочих в экспериментальном цеху, — не поручил ему делать детали по моему заказу. Испортит.
Так вот все это не позволяет мне поверить заключению комиссии во главе с председателем Верховного суда США Эрлом Уорреном. Она в течение десяти месяцев расследовала преступление и пришла к выводу, что одиночка Ли Харви Освальд задумал и выстрелом из винтовки смертельно ранил 22 ноября 1963 года президента Соединенных Штатов Америки Джона Кеннеди, когда тот вместе со своей женой Жаклин ехал в кортеже по Элм-Стрит в Далласе. Я не одинок, более 70% американцев не верят в официальную версию убийства. Побывав в 2008 году в Далласе на месте преступления, я, как и большинство американцев, отвергаю официальную версию.

Возвращение в альма-матер
О более увлекательной работе, чем в СКТБ радиозавода, казалось бы, нельзя и мечтать. Да и коллектив был прекрасный. Организация работ разумная: мы в лаборатории макетируем, нашему действующему макету конструкторы придают приличный вид на бумаге, экспериментальный цех делает образец… Но физики не зря придумали «теоретическую мэрфологию», к которой и далее нам придется обращаться. Закон Мэрфи «Если какая-нибудь неприятность может произойти, она случается» имеет ряд следствий. Одно из них: «Если дела идут хорошо, что-то должно случиться в самом ближайшем будущем».
Дела шли хорошо. Мы сдали Госкомиссии низкочастотный селективный усилитель и синхронный детектор — приборы, которые были нужны буквально всем, кто занимается оптической спектроскопией и радиоспектроскопией.

Приступили к выпуску небольшой партии таких приборов на нашем радиозаводе и передаче их производства на завод в Муроме. Я был уверен, что руководство нашего завода подаст заявку на разработку новой аппаратуры для научных исследований. Союзное министерство подталкивало к такому шагу. Но умудренное жизненным опытом руководство завода не хотело рисковать и вести новые разработки. Спокойнее было сопровождать производство давней продукции и улучшать ее характеристики.
Меня мучил вопрос:
— Почему завод с таким рвением добивался получения новых серьезных разработок ранее и почему сейчас делает все, чтобы таких заказов нам не дали?
Умудренный опытом Изя Каплан искренне удивился, что я еще не понял «мудрости» высшего руководства завода.
— Два года назад они подрядились сделать новые разработки, чтобы открыть новое структурное подразделение — СКТБ, получить штаты, фонды, деньги на капстроительство. А сейчас чем проще и чем меньше, тем лучше. Ты, Станислав, оказывается, совсем без понятия; думал, что мы будем здесь все время разрабатывать новые приборы. Все новое начальству до лампочки, им лишь бы не рисковать.
После этих слов Изи Каплана захотелось снова впасть в тоску, но я не успел это сделать.
Мне позвонил Александр Николаевич Писаревский, сказал, что приехал в Минск из Ленинграда, работает в университете и хотел бы со мной встретиться. После работы я заехал к нему в университет. Узнал, что он приглашен создать на физическом факультете кафедру ядерной физики. Услышал от него несколько хвалебных слов в свой адрес. Понял, что кто-то из моих собратьев по работе ему обо мне рассказал, и вдруг:
— А вообще-то, вы занимаетесь чепухой. Ваша электроника — вчерашний день. Нужно в любых делах брать на вооружение цифровую электронику.
Мне такой поворот разговора да и сам Писаревский не понравились, и я попытался его слегка уесть:
— Уважаемый Александр Николаевич. Я тоже читаю научно-популярные журналы и знаю, что у цифровой электроники прекрасное будущее. Более того, пять лет назад в моей курсовой работе были электронные цифровые элементы. Знаю ребят, которые создают в Институте физики ЭВМ «Луч», понимаю, какие проблемы они решают.
— А разве его еще не выбросили на свалку, этот «Луч»? Я о другой цифровой, о той, которая сегодня называется ядерной электроникой, о самой высокоскоростной и интенсивно развивающейся. За нею будущее. Короче, я предлагаю вам заняться настоящим делом и постараюсь, чтобы вы зарабатывали примерно столько, сколько в СКТБ.

Кафедра ядерной физики
и мирного использования атомной энергии
Именно таково полное название кафедры, сотрудником которой я стал. Первое, сформулированное Писаревским задание я бы мог выполнить сегодня в течение нескольких часов с помощью скромного персонального компьютера и ординарного стандартного аналого-кодового преобразователя. Но тогда… Я долго искал доступное сравнение, чтобы пояснить возможности электронных приборов начала 1960-х и начала 2010-х годов. Не придумал ничего лучше, чем следующее.
Мы располагали технологиями времен Колумба. Писаревский же требовал построить быстроходное судно, хотел, чтобы мы научились пересекать океан не за несколько месяцев, а за несколько дней. Наше первое аппаратурное творение было копией того, что разработали в 1961 году в Ленинградском электротехническом институте имени Ульянова-Ленина (ЛЭТИ) под руководством Валериана Орестовича Вяземского. Амплитудный многоканальный анализатор (АМА) содержал 160 электронных ламп, память на потенциалоскопе, монитор на электронно-лучевой трубке и ленточный самописец. Весил АМА более 150 килограммов. Было удовлетворено и наше себялюбие: в процессе воспроизводства разработки ЛЭТИ мы внесли довольно много усовершенствований, и сам Валериан Орестович Вяземский это признал.
Затем последовало множество приборов, разработанных непосредственно на кафедре. В основе большинства из них лежал простой принцип. На исследуемый объект направлялось ионизирующее излучение с вполне определенными временными и энергетическими характеристиками. Отклик на такое воздействие фиксировали детекторы, сигналы которых автоматически обрабатывали наши электронные устройства.
У нас было ощутимое преимущество перед остальными. В то время мы создали совместно с учеными и инженерами московского Института прикладной физики (ИПФ) самые чувствительные в мире приемники световых излучений — считали отдельные кванты! Когда в американском журнале Review of Scientific Instruments появилась первая в зарубежной научной печати статья о счете отдельных фотонов, то под ее заглавием была ремарка: «Когда настоящая статья была направлена в печать, авторы обнаружили в журнале «Приборы и техника эксперимента» публикацию, в которой реализован такой же метод». В такой форме появилось зарубежное признание нашего первенства.
Кафедра заняла престижное место в отчетах университета по, как тогда именовалось, внедрению научных достижений, она росла численно, так как имела большое количество заказчиков договорных работ. Богатых, по советским меркам, заказчиков, которые в целом ряде случаев ради срочного решения возникших у них проблем не просто платили деньги за выполнение исследований и разработку приборов, но и передавали фонды, в том числе и фонд заработной платы.

Кандидатская и ее харьковский и сибирский триумф
В начале 1963 года заведующий кафедрой позвал меня к себе и, как обычно, начал в манере, только ему свойственной:
— Ваш отчет по работе для ВЧ (назвал номер военной части) тянет на докторскую, а вы и кандидатскую не сделали. Пора этот вопрос закрыть. Так как дело секретное, писать придется в первом отделе. Думаю, что с вашей прытью двух недель вам хватит.
— Александр Николаевич, вы же знаете, что я ценю ваш юмор, а иногда и подражаю вам. Месяца два мне надо…
— Сойдемся на месяце, и точка!
Так и сошлись. За месяц я написал, а еще через два месяца защитил кандидатскую диссертацию. После этого Писаревский практически ежедневно напоминал, что у меня хватает материала на докторскую и что я обязан ее писать. Я не спорил и даже делал кое-какие наброски.
Тема моей кандидатской диссертации давно перестала быть секретной, поэтому нечего ее скрывать. Она звучала так же, как и заказанная нам по договору работа, — «Физические принципы обнаружения разведывательных приемников». Да и сам метод обнаружения приемника в выключенном состоянии был не дюже хитрый. Как в случае большинства приборов ядерной электроники, которые мы разрабатывали, посылался зондирующий сигнал, регистрировался и анализировался отклик на него. В данном конкретном случае зондирующим был радиочастотный сигнал в том диапазоне, для которого приемник предназначен.
Почти все наши разработки были итогом коллективных усилий, если хотите, коллективного мозгового штурма, напоминающего телевизионную игру «Что? Где? Когда?». Только вопросы придумывали не умники, а ставили заказчики. Судьба работы с обнаружением приемников — иная, это тот случай, где именно меня осенило перед сном, и я утром бежал на работу, чтобы как можно быстрее проверить собственную идею на практике. Оказалось, я напрасно боялся, что кто-то другой успеет сделать что-то подобное раньше меня. То, что лежит на поверхности, замечают, оказывается, не сразу. Судьба моей находки 1962 года тому подтверждение. Американцы сообщили в журнале Electronics о сущности нового (для них!) принципа обнаружения радиоэлектронных устройств лишь в 1974 году.
Году в 1980-м я приехал в Харьков в очень уважаемый институт к очень уважаемому академику. Не называю институт и имя ученого по той простой причине, что мои воспоминания о нем могут быть вырваны из текста и неуважительно по отношению к нему истолкованы. А он для меня был и остается непререкаемым авторитетом. Его ответ на мою просьбу поначалу меня смутил.
— Вы зачем ко мне приехали, за отзывом?
— Если вы сочтете возможным его дать.
— Да вы же отпетый мерзавец…
Здесь академик сделал паузу и смотрит на меня, но с усмешкой и явно дружелюбно. Значит, шутит! А вдруг нет? Молчу. А он продолжает:
— Да, да! Отпетый. Мы здесь заявили, что это невозможно, а вы сделали. Это первый случай в моей жизни, когда я признаю свое научно-техническое поражение. Все-таки и от секретности бывает прок. Хорошо, что это не попало на страницы научных журналов. Отзыв я вам, конечно же, дам и сделаю это с удовольствием.
И здесь я понял, что академик знает мою давнюю работу и предложенный мною метод.
Но это не последняя деловая реакция на мою находку 1962 года. В 1997 году звонит мне ректор Томского университета систем управления и регулирования (ТУСУР) профессор Иван Николаевич Пустынский. Мы давно с ним сотрудничаем, сделали немало совместных работ, давно на «ты».
— Станислав, я послал тебе приглашение на праздник 50-летия радиотехнического образования в Сибири. Билеты на самолет к нам и обратно тебе тоже отправили. Ты наш желанный гость хотя бы потому, что мы до сих пор используем твой учебник, плюс здесь несколько здравствующих твоих кандидатов наук. Но не это главное. Обязательно приезжай. Будешь приятно удивлен. Я договорился о твоем визите на завод, который по сей день клепает твою разработку.
Я и понятия не имел, что кто-то может в 1997-м «клепать мою разработку», так как с 1991-го перестал профессионально заниматься и физикой, и радиоэлектроникой. Но оказалось, что действительно клепают, т.е. производят на заводе разработку даже не конца 80-х, а начала 60-х. На томском заводе я увидел симпатичный прибор —
конструкторское воплощение моего макета, детально описанного в отчете 1962 года, предшествовавшем моей кандидатской диссертации. Узнал, что прибор давно используется в армии.
Лучшего момента, чтобы «тряхнуть стариной» и показать, что есть еще порох в пороховницах и я еще не совсем потерял ориентацию в радиоэлектронике, придумать было нельзя. И я разразился речью, перешедшей в лекцию для профессионалов, с которыми мы на редкость хорошо понимали друг друга.
— Дорогие мои! Старая советская секретность не всегда и не во всем шла на пользу делу. Года через три после сдачи имеющегося у вас моего отчета я, работая над докторской диссертацией, предложил иной способ обнаружения. Он более чем на порядок, раз в 30—40, чувствительнее метода нелинейного переизлучения, на котором базируется выпускаемый вами прибор. Если у вас есть желание и терпение, я за 10—15 минут расскажу вам его суть…
(Продолжение следует.)



Тэмы:
Друкаваць decreaseincreaseПамер шрыфта
Share |

АРХІЎ ГАЗЕТЫ

NV logo

Адусюль

ШУКАЦЬ У АРХІВЕ З ДАПАМОГАЙ КАЛЕНДАРА

ПАРТНЁРЫ

Падпiска

Падпісацца на "Народную волю" можна ў любым паштовым аддзяленні.